— Ну, вот мы и дома, — Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, — думаю, тебе пора.
Добавить в моё избранное
23 мин, 52 сек 13842
Потом еще и еще, сжимая зубы и делая вид, что ее очень интересуют носки собственных туфель.
Ему ведь было лучше. Он ведь выздоравливал.
Врачи говорили, что все хорошо.
Врачи врали?
Соня знала, что нет. Соня знала, что все бабушкины обвинения, угрозы суда, что все ее попытки свалить вину на больницы — пустая трата времени и денег, потому что папу убили не лекарства, не неправильный диагноз и не болезнь вообще.
Папу убил Бука.
Лина это знала — это читалось в ее глазах, в том, как она смотрела на дверь кладовки. Не испуганно, как Соня. Не зло. Не изумленно.
Обреченно.
За эти несколько месяцев из любопытного, громкого и шумного ребенка она превратилась в тихое подобие комнатного растения. Она перестала ходить в садик, то и дело устраивая истерики, когда бабушка об этом заговаривала, практически не выходила из дома, мало ела, не следила за собственной гигиеной, одеждой, волосами. Практически все время она проводила в детской, пялясь куда-то. Иногда брала книгу, чаще — нет. Порой что-то рисовала, пыталась читать или писать.
Иногда, когда Соня собиралась зайти в детскую, она слышала голос Лины, которая тихо переговаривалась с кем-то. Второго голоса слышно не было, и Соня точно знала — в тот день, когда она его услышит, она просто сбежит из дома.
Бабушка ничего не понимала. Еще бы, и не могла понять — слишком зациклена была на собственном горе, ведь она потеряла сына. Соня не раз и не два пыталась рассказать ей, что происходит — но попытки неизменно заканчивались плачевно.
На слова о том, что Лина говорит сама с собой и ведет себя странно, бабушка отвечала, что она просто испытывает дефицит внимания. Отсюда — замкнутость, страх (Лина боялась всего — всего, кроме кладовки, которая до ужаса пугала Соню), нервозность. Смерть отца — неплохая причина немного сойти с ума, если учесть, что именно Лина нашла его.
Вот только Соня знала, кто во всем виноват.
Бука.
Отец не прожил в новой квартире и полугода — Лина нашла его, вернувшись с прогулки. Отец лежал в коридоре — порок сердца наконец-то взял свое. Отец боролся с ним всю жизнь, и все закончилось не очень хорошо.
Соня знала правду — дело было не в пороке сердца, по крайней мере, не только в нем. Отца нашли рядом с кладовкой, и ее дверь была открыта настежь. Бабушка говорила, что отец что-то там искал, но Соня точно знала, что это не так — кладовка была практически пуста, если не считать зимней одежды и старых игрушек.
Отец видел его. Возможно, не только видел.
Соня знала, что отец умер не просто так. Соня знала, что Бука убил его по той же причине, по которой он не показывался бабушке и почти никогда не трогал Соню. Вот только причина была не ясна.
Тем не менее, Соня по прежнему спала в комнате отца и закрывала кладовку на ночь. Как-то раз она забыла это сделать.
Наутро на ноге девочки расцвел небольшой синяк, который она списала на неудачное падение с лестницы. Сестра только покачала головой, ковыряясь в салате.
«Бедная Лина».
Соня шмыгнула носом, вставая с качели и направляясь к дому. Темнеет, бабушка будет беспокоиться.
От мысли о том, что придется возвращаться в квартиру к онемевшей Лине и убитой горем бабушке, скрутило внутренности. Соня вздохнула, касаясь ладонью лба.
Нужно быть сильной. Она же старшая, в конце концов.
Сегодня был знаменательный день — первое посещение Линой детского психолога.
Девочке было девять, и даже преподаватели понимали, что что-то не так. Она ни с кем не общалась, часто говорила сама с собой, была закрытой и молчаливой. Добиться от нее ответа на уроке было практически невозможно, и говорила она, по большому счету, только «да» «нет» или«не знаю». Бабушка с Соней могли добиться от нее чуть более расширенного ответа, но, как правило, это происходило нечасто.
В конце концов, Лина подралась. Причем подралась совсем не по-детски — она воткнула в руку девочки, которая что-то не то сказала о ее поведении, шариковую ручку. Рана вышла глубокой, и Лину просто заставили пойти к психологу.
Бабушка была безутешна. В последнее время она бывала такой часто.
Лине было все равно.
Двенадцатилетняя Соня ждала сестру у кабинета, нервно ковыряя стену. Ей не нравилось ничто из того, что она видела вокруг — тошнотворно-розовые стены, плакаты, детские рисунки, несколько прыщавых подростков в очереди. Если бы не родители, цепко держащие своих детей за руки или наблюдающие за ними, точно бы что-то произошло.
Соня знала, что Лине не поможет психолог. Все, что ей помогло бы — уехать из этой чертовой квартиры, выжечь из памяти последние пару лет, вернуть отца и, черт возьми, никогда больше не возвращаться в этот чертов дом с кладовкой и зеркалом в детской. Соня толком не заходила туда уже пару лет, почти постоянно отсиживаясь у себя или гуляя по городу.
Ему ведь было лучше. Он ведь выздоравливал.
Врачи говорили, что все хорошо.
Врачи врали?
Соня знала, что нет. Соня знала, что все бабушкины обвинения, угрозы суда, что все ее попытки свалить вину на больницы — пустая трата времени и денег, потому что папу убили не лекарства, не неправильный диагноз и не болезнь вообще.
Папу убил Бука.
Лина это знала — это читалось в ее глазах, в том, как она смотрела на дверь кладовки. Не испуганно, как Соня. Не зло. Не изумленно.
Обреченно.
За эти несколько месяцев из любопытного, громкого и шумного ребенка она превратилась в тихое подобие комнатного растения. Она перестала ходить в садик, то и дело устраивая истерики, когда бабушка об этом заговаривала, практически не выходила из дома, мало ела, не следила за собственной гигиеной, одеждой, волосами. Практически все время она проводила в детской, пялясь куда-то. Иногда брала книгу, чаще — нет. Порой что-то рисовала, пыталась читать или писать.
Иногда, когда Соня собиралась зайти в детскую, она слышала голос Лины, которая тихо переговаривалась с кем-то. Второго голоса слышно не было, и Соня точно знала — в тот день, когда она его услышит, она просто сбежит из дома.
Бабушка ничего не понимала. Еще бы, и не могла понять — слишком зациклена была на собственном горе, ведь она потеряла сына. Соня не раз и не два пыталась рассказать ей, что происходит — но попытки неизменно заканчивались плачевно.
На слова о том, что Лина говорит сама с собой и ведет себя странно, бабушка отвечала, что она просто испытывает дефицит внимания. Отсюда — замкнутость, страх (Лина боялась всего — всего, кроме кладовки, которая до ужаса пугала Соню), нервозность. Смерть отца — неплохая причина немного сойти с ума, если учесть, что именно Лина нашла его.
Вот только Соня знала, кто во всем виноват.
Бука.
Отец не прожил в новой квартире и полугода — Лина нашла его, вернувшись с прогулки. Отец лежал в коридоре — порок сердца наконец-то взял свое. Отец боролся с ним всю жизнь, и все закончилось не очень хорошо.
Соня знала правду — дело было не в пороке сердца, по крайней мере, не только в нем. Отца нашли рядом с кладовкой, и ее дверь была открыта настежь. Бабушка говорила, что отец что-то там искал, но Соня точно знала, что это не так — кладовка была практически пуста, если не считать зимней одежды и старых игрушек.
Отец видел его. Возможно, не только видел.
Соня знала, что отец умер не просто так. Соня знала, что Бука убил его по той же причине, по которой он не показывался бабушке и почти никогда не трогал Соню. Вот только причина была не ясна.
Тем не менее, Соня по прежнему спала в комнате отца и закрывала кладовку на ночь. Как-то раз она забыла это сделать.
Наутро на ноге девочки расцвел небольшой синяк, который она списала на неудачное падение с лестницы. Сестра только покачала головой, ковыряясь в салате.
«Бедная Лина».
Соня шмыгнула носом, вставая с качели и направляясь к дому. Темнеет, бабушка будет беспокоиться.
От мысли о том, что придется возвращаться в квартиру к онемевшей Лине и убитой горем бабушке, скрутило внутренности. Соня вздохнула, касаясь ладонью лба.
Нужно быть сильной. Она же старшая, в конце концов.
Сегодня был знаменательный день — первое посещение Линой детского психолога.
Девочке было девять, и даже преподаватели понимали, что что-то не так. Она ни с кем не общалась, часто говорила сама с собой, была закрытой и молчаливой. Добиться от нее ответа на уроке было практически невозможно, и говорила она, по большому счету, только «да» «нет» или«не знаю». Бабушка с Соней могли добиться от нее чуть более расширенного ответа, но, как правило, это происходило нечасто.
В конце концов, Лина подралась. Причем подралась совсем не по-детски — она воткнула в руку девочки, которая что-то не то сказала о ее поведении, шариковую ручку. Рана вышла глубокой, и Лину просто заставили пойти к психологу.
Бабушка была безутешна. В последнее время она бывала такой часто.
Лине было все равно.
Двенадцатилетняя Соня ждала сестру у кабинета, нервно ковыряя стену. Ей не нравилось ничто из того, что она видела вокруг — тошнотворно-розовые стены, плакаты, детские рисунки, несколько прыщавых подростков в очереди. Если бы не родители, цепко держащие своих детей за руки или наблюдающие за ними, точно бы что-то произошло.
Соня знала, что Лине не поможет психолог. Все, что ей помогло бы — уехать из этой чертовой квартиры, выжечь из памяти последние пару лет, вернуть отца и, черт возьми, никогда больше не возвращаться в этот чертов дом с кладовкой и зеркалом в детской. Соня толком не заходила туда уже пару лет, почти постоянно отсиживаясь у себя или гуляя по городу.
Страница 5 из 7
