Ельник

— Долго будешь расти до невесты — мы других возьмём!

Я делала вид, что смешно, а потом плакала, убегала от людей, чтобы никто не трогал, и я могла побыть такой, какая есть, своей собственной. Нравилось мне это место в лесу: и от деревни недалеко, и тишина как в глухом углу. Сюда не забирался даже ветер, шумел сердито там, наверху, а здесь и хвоинка не шевелилась, и травинка, хотя трава в ельнике не росла. Тут только опавшие иголки ложились плотным покровом, на нём так приятно нежиться тёплыми ночами.

Так я и не доросла до невесты, осталась маленькой. Однажды забрела в ельник поплакать о своём, да и заснула. Тогда это со мной случилось. Я не помнила — как. Словно лес осерчал за вечные слёзы и решил выжать их из меня одним разом, а не точить капля по капле.

Я не сразу поняла, какой терзает голод и почему так больно от света. Как солнце встало, забилась в ямку у корней, день переждала, а ночью пошла осторожно к жилью. Меня искали при свете, я слышала крики, а ночью зажгли на береговой рели огонь. Наверное, думали, что заблудилась, и в темноте увижу костёр, но я и так знала куда идти и зачем — словно кто подсказал.

Дети тоже не спали, пользуясь случаем, и я поймала мальчишку, который больше всех надо мной смеялся, укусила за шею и стала пить кровь из его жилы. Он дёргался и верещал, но я справлялась, а потом напал страх, что убью его, и меня обратно в деревню не примут. Я отпустила, да видно зря. Он наябедничал взрослым, и на другой день меня стали опять искать, уже с кольями, какие по поверью могут сразить упыря.

Только напрасно. Лес большой, а я маленькая — спряталась. В ельник ведь не ходит никто, там ни ягод, ни грибов — сумрак. Одна лишь мама знала, где искать и на другую ночь пробралась и стала звать меня тихо-тихо. Видно догадывалась, что услышу. Она принесла молочка в кувшине, и я выпила, хотя было не так вкусно, как прежде.

— Как же ты, дитятко? Нельзя теперь возвращаться, люди злые, убьют, про тебя страхи рассказывают.

— Мама, я не хотела плохого, не знаю, как вышло.

Она вздохнула в темноте.

— Живи здесь, я приходить буду, кормить. Сокрыла бы тебя в избе, да уже искали, вломились без спросу. Ты на них зла не держи. Они просто испуганы.

— Я не сержусь, упырь ведь, понимаю, что с людьми нельзя.

Мама хотела заплакать, но сдержалась — сильная была. Я теперь видела её не только во внешнем обличье, но и как бы изнутри, всю её боль понимала. Страдала она за меня, и осознала я тогда, что не предам ни её, ни род свой. Буду в ельнике жить, но за людей, а не против них.

Потом мама дала мне руку и велела:

— Пей, только немного, мне работать, братьев и сестёр твоих кормить.

Я испугалась, что не удержусь, превращусь в неразумного зверя, так разбуянилась во мне жажда, но припала к тонкой жилке. Пила совсем по чуть-чуть, крохотными глоточками и странным образом наелась.

Мама поцеловала меня напоследок и ушла, только раньше мы сговорились, который день, куда она приходить будет, чтобы меня подкормить и людей на след не навести. Ночью-то опасно было, чужой взгляд и во тьме зорок, а днём все за тем или другим в лес бегали.

Так и шло. Я заранее вырывала себе норку под корнями, и маме оставалось только сесть, словно передохнуть решила и руку мне в дыру просунуть. Не каждый день удавалось, но ночами я ловила всякую лесную мелочь, проворна стала, как кошка-рысь, тем и жила. Ещё пробиралась на нашу деляну или в огород, да много всякой работы делала, чтобы жизнь мамину облегчить. Мне теперь это трудов не стоило, а ей подспорье. Братья-сёстры совсем малые были, а отец большей частью на отхожем промысле жил, редко мы его видели.

Когда пришла зима, я зарылась глубоко в глину, свернулась там и заснула. Мама знала, что со мной ничего не станется, хотя и тревожилась. Иногда она проходила не очень далеко от моего убежища и пела себе песню. Я слушала, и там, под землей и снегом, мне становилось теплее.

Первая зима трудно далась. Когда вылезла наружу после того как снег сошёл, тощая была, словно всё мясо на мне высохло. К счастью удалось поймать зайца, тоже ещё худого по раннему времени, но хватило, чтобы голод утолить, и когда мама пришла, я уже не зверушкой была, а человеком.

Зажили по-прежнему. Люди к тому времени решили, что сгинула я в дебрях или ушла из наших земель, только в страшных сказках и поминали. Я часто пробиралась в деревню речь людскую послушать. Не хотела одичать. Всем интересовалась, что вокруг происходит, хотя много и не понимала. Колхозы появились, все поля собрали в одно, коров вместе согнали. Людям жить стало ещё труднее, про мелкую упырку прочно забыли, только мама и помнила.

Потом война началась. У нас не стреляли, но она совсем близко подошла, я слышала канонаду. Отец и оба брата мои воевать ушли, ни один не вернулся, а сёстры замуж вышли, в город уехали. Остались мы с мамой вдвоём.