Ельник

Она постарела и не бегала так проворно, как прежде, я помогала, чем могла. Жила большей частью в избе, в норки свои заглядывала ненадолго, но берегла их, знала, что пригодятся. Хорошо нам было с мамой, сидели, бывало, ночами, разговаривали обо всем, что кругом творится.

Сёстры приезжали редко, важными стали, гордыми. Когда они наведывались, я уходила, неприятно было, что они свысока на маму поглядывали из своей городской культуры, да попрекали деревенской простотой. Мама на них не сердилась, радовалась, что устроены хорошо и внуки в английскую школу ходят и по-ненашему говорят лучше, чем по-нашему.

Потом в колхозе начали пенсии давать, совсем маленькие, да нам и того хватило. Маме сахарку да хлебца в сельпо купить, а так в огороде всё росло, я за одну ночь больше сделать успевала, чем взрослый человек за неделю, ещё охотилась, зайцев носила. Кровь из них выпивала, а мама жарила себе мясо или похлёбку варила. Я морщилась на запах, и мы обе смеялись.

Быстро летело время. Мама старела дань ото дня, ночь за ночью. Теперь я не укладывалась спать в зиму. Если кто приходил, в подвал пряталась. Соседи заглядывали, помогали да всё дивились, как в доме чисто ладно, притом, что мама уже видела плохо. Я слышала, да радовалась и такой ласке от людей.

Пенсии увеличили, да и сёстры денег присылать стали. Подобрели с годами. Однажды даже приехали обе предлагать маме перебраться к ним в город, а дом продать. Она не согласилась, не хотела меня оставлять до последнего, я ведь так и не выросла, осталась маленькой да щуплой на вид, наверное, мама видела во мне ребёнка, которого нельзя покинуть, хоть он и сильнее любого взрослого.

Умерла мама ночью, уже перед рассветом. Не спали мы обе, ей не моглось с неделю, думали — обойдётся, да не вышло. Успела она только к себе меня подозвать, по голове погладила.

— Доченька, за всё прости, чего я дать тебе не сумела.

Заплакала я впервые за столько лет.

— Ты сделала счастливой даже мою нежизнь!

Когда затихла она совсем, я тело обмыла, убрала, положила на лавку и ушла, оставив дверь настежь. Воровать у нас нечего было, да и не моё всё стало. Вернулась в ельник. Сёстры дом продали, поселись там чужие люди. Я не держала на них зла, иногда приходила побродить кругом, тосковала о людях, о простой беседе, но показываться боялась. Заметь меня кто — пришлось бы бежать из родных мест.

С годами стала меньше страшиться солнечных лучей и в пасмурные дни могла гулять почти свободно, да и в ясные в тени отсиживаться. Чтобы не отвыкнуть от человеческой речи, я затеяла подбираться к деревне и наблюдать за её жизнью. Рель там была на краю леса. Вырыла себе норку и оттуда смотрела, как жители дневными делами занимались, слушала разговоры. Из тех, кого знала ещё настоящим ребёнком, в живых никого не осталось, даже ровесники перебрались на погост, а эти новые люди, большей частью дачники, уже не казались опасными. Я жадно их изучала, рассматривала наряды и вещи, пыталась сообразить, что означают непонятные слова.

Так существовала рядом как ночная тень, и всё мечтала, что однажды смогу хоть с кем-то перемолвиться словом и вот однажды у меня появилась подружка. Встретила я её не в деревне, а у себя в ельнике. Сюда теперь совсем заходить перестали. Когда новую дорогу прокладывали, завалили последнюю тропинку, ни у кого не хватало духу пробираться через камни, да наросшие вокруг них колючие кусты. Девочка пришла из деревни. Она прихрамывала. Я чувствовала запах свежей крови из ободранной коленки.

Устроившись среди молодых ёлочек, я не боялась быть замеченной. Платьице серенькое, косички я платком прикрывала, лицо загородила веткой-лапой. Девочка села на высокий корень и заплакала сначала тихо, потом в голос. Так она мне себя напомнила давнишнюю, что дрогнуло что-то в душе. Я тихо перебралась ближе и окликнула её.

— Не плачь! Кто тебя обидел?

Она ойкнула, насторожилась, как белочка перед прыжком.

— Кто здесь?

— Не бойся, я просто маленькая девочка.

Разглядев меня, она осмелела, на вид-то я младше казалась.

— Заблудилась? Как тебя зовут?

За столько лет, я имя своё забыла. Мама только доченькой называла, опасаясь поверья.

— Катя, — сказала я несмело. Вот ведь!

— А тебя?

— Полина. Поля. Откуда ты здесь?

— Мне нельзя говорить. Родители старой веры, не разрешают мне с другими детьми играть.

— А где вы живёте?

Я неопределённо махнула рукой. С годами научилась немного отводить людям глаза, и довольно скоро подруге перестало казаться странным, что она встретила меня в лесу. Мы просто разговаривали. Болтали, как и положено девочкам, и я ощущала ни с чем не сравнимую радость от близости с другим разумным существом. После смерти мамы я говорила лишь с её могилкой, за которой ухаживала ночами.