Формула выхода крутилась в голове, как объект «WordArt» вращаемый в трехмерном пространстве. Чуть подвинешь мышку — и уже другой ракурс, другой наклон. И градиент играет чуть иначе.
Добавить в моё избранное
15 мин, 58 сек 19264
И объем букв… Он посмотрел на свою руку, бледную, худую. «Горкой» накрывшую пустоту. Почти ощутил под ладонью нагретый пластик. Прижал запястьем вполне реальный объем манжеты черного рукава. С фактурным кантом. В этом кольце, будто в оковах, рука еще тоньше. Любопытный контраст силы внутренней — и внешней, только видимой слабости. Условной. Эфемерной, как сон. Весь он — как сон.
Звон чашек слева за спиной. Ложка о стекло. Или фарфор. Голоса. Шаги. Должно быть, точно так же звучали рестораны там, где пили кофе те, кто носил шинели на основании устава, а не эстетствующего фетишизма. Занятное созвучие. Он всегда восхищался их формой, сколько помнил. И хотел быть в их рядах. Но пришлось бы перенимать идеологию, а это — уже совсем другой образ, другая картина.
Он оттолкнул умозрительную мышку, моментально дорисовав алый луч «прицела» скользнувший по поверхности стола. Гладкой, глянцевой и как будто теплой. Блеснул черный лак ногтей. Это уже не по уставу, как и волосы ниже плеч. И гладкая полоска кожи от правого виска к затылку. Беззащитность на ширину двух пальцев. Опустил голову, сгреб упавшие на лицо пряди, прочесав, отвел назад. Как кот погладился о ладонь хозяина. Чеширский, судя по улыбке. Речь официантки, отрывистую, тихую, несложно перевести на немецкий. И вместо русской попсы услышать Вагнера.«Тень от чашки на столе не воюет с белым рефлексом. Наслоение, единство света и темноты, блеска — и поглощающей…» На несколько секунд он выпустил из внимания все, кроме сонма слов, среди которых никак не находилось точное. И бросил фразу неоконченной, любуясь этой незавершенностью. Вернулись звуки. Запах чая и фруктов, красно-рыжими лохмотьями проглядывавших меж зеленых листьев за стеклом заварника. Капельки конденсата на гладкой крышечке, в каждой из которых — и тот же запах, и цвет, и вкус… и отражения. Кончиками пальцев он повернул чайник, не стараясь рассмотреть — зная, что капли, будто зеркала, многократно отражают друг друга и окружающий их мир. Искривляя. Блистая прозрачностью, вопреки расхожему образу пугающей галереи из прямоугольных проемов, освещенной лишь пламенем свечей, бесконечной, как череда календарных дней в вечности. Конечно, он бы лучше вписался в те ограниченные представления. С узорами на темных полотнах, паутиной, вековой пылью и черненым серебром. Только они не исчерпывают даже малую часть того, что он вмещает и способен отобразить в своем сознании.«Его имя исчерпывает сущность всего мира, в который он погружен» — сформировалась в голове пропорция.«Имя — исчерпывает мир, в который погружен. Имя — исчерпывает сущность, поглотившую его. Мир — замкнут в имени, которое — как чаша для напитка жизни…» Он снова завис на фразе, играя смыслами, погружаясь в их многочисленность все глубже.«Его имя — исчерпывает сущность всего мира» — значит, есть еще кто-то третий, наблюдатель со стороны. И этот кто-то имеет слух или зрение — и разум. Чтобы воспринимать и осознать. Или руки, тело — чтобы тактильно ощущать имя, скажем, высеченное на камне. Теплое от палящего солнца. Или написанное на прохладном песке — и смытое волной. И босые ноги — мокры, ступают по песку, оставляя ямки следов. Вода наполняет их, размывает. Шумит, перекатывая песчинки, ракушки… части водорослей, чем-то похожие на листья заваренного чая. И гул прибоя — такой ровный… и прохладный ветер. Как кондиционер. И кто-то в белом, в сумраке спускающейся ночи идет вдоль берега, оставляя следы. Он читал имя. Видел знаки. И знает.
Он тоже знает. И мог бы эти следы, ведущие к новым вершинам понимания, запечатлеть в камне или глине… А лучше — разводами акварели на песчаного оттенка листе. Кромка воды по диагонали, слева — многослойная синева с белесыми разводами пены, справа внизу — пятна совершённых шагов и оттекающая влага… Вдоль границы с юго-запада на северо-восток. Не нужен ни горизонт, ни сам идущий. Только следы… и кисть художника, брошенная на рисунок — в технике гиперреализма. Он вздохнул. Никто этот рисунок не увидит. Никто его не изобразит.
Взгляд опустился на чашку. Белизна фарфора и рельеф нарисовали Грецию. Разрушенные временем колонны, статуи атлантов, кариатид… ступени, выщербленные, расколотые… Буквально в пальцах ощутились крошки рассыпавшегося камня. Зазвучал шестистопный ритм «Илиады» тысячелетиям не поддавшийся. Он склонился, вдохнул теплый аромат. Взял чашку в ладони. Травяной напиток и Греция. Туристический маршрут, плетеная мебель уличных кафе и разноголосье множества языков, так же сплетенных в узорную сеть, что ловит любопытствующее сознание. Птица сознания — не Феникс ли? Каждый раз вспыхивает новыми идеями, подвижными, живыми, как пламя… Мгновенно берег озарился алым огнем, полыхнувшим, будто расправленные крылья, в следующий миг выжегшим середину листа. Остались обуглившиеся края плотной бумаги. Это не рукопись. Хотя, в каком-то смысле…
И он сам тоже в этой сети, черно-серый, замкнутый, звучащий сталью, как блестящий клинок. Неподвижен — чтоб не рассечь незримых нитей, не упасть из этой реальности.
Звон чашек слева за спиной. Ложка о стекло. Или фарфор. Голоса. Шаги. Должно быть, точно так же звучали рестораны там, где пили кофе те, кто носил шинели на основании устава, а не эстетствующего фетишизма. Занятное созвучие. Он всегда восхищался их формой, сколько помнил. И хотел быть в их рядах. Но пришлось бы перенимать идеологию, а это — уже совсем другой образ, другая картина.
Он оттолкнул умозрительную мышку, моментально дорисовав алый луч «прицела» скользнувший по поверхности стола. Гладкой, глянцевой и как будто теплой. Блеснул черный лак ногтей. Это уже не по уставу, как и волосы ниже плеч. И гладкая полоска кожи от правого виска к затылку. Беззащитность на ширину двух пальцев. Опустил голову, сгреб упавшие на лицо пряди, прочесав, отвел назад. Как кот погладился о ладонь хозяина. Чеширский, судя по улыбке. Речь официантки, отрывистую, тихую, несложно перевести на немецкий. И вместо русской попсы услышать Вагнера.«Тень от чашки на столе не воюет с белым рефлексом. Наслоение, единство света и темноты, блеска — и поглощающей…» На несколько секунд он выпустил из внимания все, кроме сонма слов, среди которых никак не находилось точное. И бросил фразу неоконченной, любуясь этой незавершенностью. Вернулись звуки. Запах чая и фруктов, красно-рыжими лохмотьями проглядывавших меж зеленых листьев за стеклом заварника. Капельки конденсата на гладкой крышечке, в каждой из которых — и тот же запах, и цвет, и вкус… и отражения. Кончиками пальцев он повернул чайник, не стараясь рассмотреть — зная, что капли, будто зеркала, многократно отражают друг друга и окружающий их мир. Искривляя. Блистая прозрачностью, вопреки расхожему образу пугающей галереи из прямоугольных проемов, освещенной лишь пламенем свечей, бесконечной, как череда календарных дней в вечности. Конечно, он бы лучше вписался в те ограниченные представления. С узорами на темных полотнах, паутиной, вековой пылью и черненым серебром. Только они не исчерпывают даже малую часть того, что он вмещает и способен отобразить в своем сознании.«Его имя исчерпывает сущность всего мира, в который он погружен» — сформировалась в голове пропорция.«Имя — исчерпывает мир, в который погружен. Имя — исчерпывает сущность, поглотившую его. Мир — замкнут в имени, которое — как чаша для напитка жизни…» Он снова завис на фразе, играя смыслами, погружаясь в их многочисленность все глубже.«Его имя — исчерпывает сущность всего мира» — значит, есть еще кто-то третий, наблюдатель со стороны. И этот кто-то имеет слух или зрение — и разум. Чтобы воспринимать и осознать. Или руки, тело — чтобы тактильно ощущать имя, скажем, высеченное на камне. Теплое от палящего солнца. Или написанное на прохладном песке — и смытое волной. И босые ноги — мокры, ступают по песку, оставляя ямки следов. Вода наполняет их, размывает. Шумит, перекатывая песчинки, ракушки… части водорослей, чем-то похожие на листья заваренного чая. И гул прибоя — такой ровный… и прохладный ветер. Как кондиционер. И кто-то в белом, в сумраке спускающейся ночи идет вдоль берега, оставляя следы. Он читал имя. Видел знаки. И знает.
Он тоже знает. И мог бы эти следы, ведущие к новым вершинам понимания, запечатлеть в камне или глине… А лучше — разводами акварели на песчаного оттенка листе. Кромка воды по диагонали, слева — многослойная синева с белесыми разводами пены, справа внизу — пятна совершённых шагов и оттекающая влага… Вдоль границы с юго-запада на северо-восток. Не нужен ни горизонт, ни сам идущий. Только следы… и кисть художника, брошенная на рисунок — в технике гиперреализма. Он вздохнул. Никто этот рисунок не увидит. Никто его не изобразит.
Взгляд опустился на чашку. Белизна фарфора и рельеф нарисовали Грецию. Разрушенные временем колонны, статуи атлантов, кариатид… ступени, выщербленные, расколотые… Буквально в пальцах ощутились крошки рассыпавшегося камня. Зазвучал шестистопный ритм «Илиады» тысячелетиям не поддавшийся. Он склонился, вдохнул теплый аромат. Взял чашку в ладони. Травяной напиток и Греция. Туристический маршрут, плетеная мебель уличных кафе и разноголосье множества языков, так же сплетенных в узорную сеть, что ловит любопытствующее сознание. Птица сознания — не Феникс ли? Каждый раз вспыхивает новыми идеями, подвижными, живыми, как пламя… Мгновенно берег озарился алым огнем, полыхнувшим, будто расправленные крылья, в следующий миг выжегшим середину листа. Остались обуглившиеся края плотной бумаги. Это не рукопись. Хотя, в каком-то смысле…
И он сам тоже в этой сети, черно-серый, замкнутый, звучащий сталью, как блестящий клинок. Неподвижен — чтоб не рассечь незримых нитей, не упасть из этой реальности.
Страница 1 из 5
