Формула выхода крутилась в голове, как объект «WordArt» вращаемый в трехмерном пространстве. Чуть подвинешь мышку — и уже другой ракурс, другой наклон. И градиент играет чуть иначе.
Добавить в моё избранное
15 мин, 58 сек 19268
Случалось, Маэстро сам являлся в «тихие» смены, молча садился на диван и наблюдал. И тогда картина расширялась и дополнялась новым великолепным образом. И ценность каждого момента, малейшего движения и вдоха возрастала в разы. Непросто было продолжать работу, не«зависая» на созерцании бессмертной красоты. Он старался не смотреть, но в мыслях ни на секунду не выпускал его из вида, вписывая в цельность полотна то складки его черных одежд, то изящество белой руки, покоящейся на колене, то едва заметный изгиб улыбки, понимающей и удовлетворенной.
Осознание, что вампир читает его, пришло не сразу. А когда пришло — невесомый замок над глянцем столешницы, сотканный из серого тумана, стал намного ощутимей и прочней. В нем будто появилась жизнь, скрытая от чужих глаз. И отныне каждая ночь, каждое мгновение — обрели иной, удвоенный смысл. Теперь он ждал его. Нуждался в нем как в части созидаемого полотна, как в условии для построения сюжета, как в строгом читателе и цензоре. Желал его.
Время, насыщенное до предела, становится вязким, но едва отступив в прошлое — остывает и рассыпается осколками, крошится, будто сломленная сургучная печать. Его можно беречь, остерегаясь даже прикоснуться, или тянуть вперед, кормить вечно голодное пламя все более изысканными воплощениями идей…
Но пора уходить.
«Я мог бы дать тебе Вечность…» «Не хочу». «Это — возможности. Новые способности, совершенство…» «Это — новая планка. Идеал, которого никогда не достичь».
Он представлял подобный диалог множество раз. И видел, как его собственная усмешка линяла в рыжий, наполняясь горечью, хрупкостью осени. Как ломались губы с хрустом скомканной в кулаке листвы и осыпались сухими хлопьями на глянец луж.
Он пальцами толкнулся от стола, вставая. Четырнадцать минут пешком. Не считал шагов. Но попросил на смену подмениться. Быть гостем или персоналом Клуба — одинаково хорошо. Быть Творцом и не уметь созидать иначе, чем прожить все внутри себя — невыносимо. Даже если кто-то способен прочесть, увидеть, осознать… Он создал себя сам. Ценой многих усилий. Сроком — в жизнь. Он нашел читателя. Но множество деталей, знаков, символов, оттенков цвета, ритмов и полутонов, вместе с течением времени и новым опытом ушедших на окраины памяти, невозможно передать, кроме как в цельном полотне. Он изучал. На время дней став одержимым, будто охотник, гонимый кровной местью. Чувствуя себя потомком Хельсинга, выяснял пути и варианты. Сверял, суммировал и вычислял. С единственным инструментом верификации — интуицией. Он убедился. Кто виноват, что совершеннейшее из его творений — он сам?
Четырнадцать минут. И ладонь обнимет массивную ручку двери, скользнет по гладкому дереву, отполированному тысячей касаний. Усилие человеческой руки для доступа туда, где человеку — единственная роль.
Четырнадцать минут.
«Доброй ночи, Милорд» — и на холст ляжет лучший из штрихов — финальный.
«Доброй ночи, Траум».
И я проснусь«.»
Осознание, что вампир читает его, пришло не сразу. А когда пришло — невесомый замок над глянцем столешницы, сотканный из серого тумана, стал намного ощутимей и прочней. В нем будто появилась жизнь, скрытая от чужих глаз. И отныне каждая ночь, каждое мгновение — обрели иной, удвоенный смысл. Теперь он ждал его. Нуждался в нем как в части созидаемого полотна, как в условии для построения сюжета, как в строгом читателе и цензоре. Желал его.
Время, насыщенное до предела, становится вязким, но едва отступив в прошлое — остывает и рассыпается осколками, крошится, будто сломленная сургучная печать. Его можно беречь, остерегаясь даже прикоснуться, или тянуть вперед, кормить вечно голодное пламя все более изысканными воплощениями идей…
Но пора уходить.
«Я мог бы дать тебе Вечность…» «Не хочу». «Это — возможности. Новые способности, совершенство…» «Это — новая планка. Идеал, которого никогда не достичь».
Он представлял подобный диалог множество раз. И видел, как его собственная усмешка линяла в рыжий, наполняясь горечью, хрупкостью осени. Как ломались губы с хрустом скомканной в кулаке листвы и осыпались сухими хлопьями на глянец луж.
Он пальцами толкнулся от стола, вставая. Четырнадцать минут пешком. Не считал шагов. Но попросил на смену подмениться. Быть гостем или персоналом Клуба — одинаково хорошо. Быть Творцом и не уметь созидать иначе, чем прожить все внутри себя — невыносимо. Даже если кто-то способен прочесть, увидеть, осознать… Он создал себя сам. Ценой многих усилий. Сроком — в жизнь. Он нашел читателя. Но множество деталей, знаков, символов, оттенков цвета, ритмов и полутонов, вместе с течением времени и новым опытом ушедших на окраины памяти, невозможно передать, кроме как в цельном полотне. Он изучал. На время дней став одержимым, будто охотник, гонимый кровной местью. Чувствуя себя потомком Хельсинга, выяснял пути и варианты. Сверял, суммировал и вычислял. С единственным инструментом верификации — интуицией. Он убедился. Кто виноват, что совершеннейшее из его творений — он сам?
Четырнадцать минут. И ладонь обнимет массивную ручку двери, скользнет по гладкому дереву, отполированному тысячей касаний. Усилие человеческой руки для доступа туда, где человеку — единственная роль.
Четырнадцать минут.
«Доброй ночи, Милорд» — и на холст ляжет лучший из штрихов — финальный.
«Доброй ночи, Траум».
И я проснусь«.»
Страница 5 из 5
