Широки поля Елисейские

Уходят твои русичи и иные народы — одним словом, «рутенцы» — в немного разные миры, отличие заключается в одной-двух заметных деталях. Возвращаются так же: в тот же год, месяц и час, что вышли, но в слегка иную среду. Вот у вас была вспышка белой болезни?

— Как в пьесе Чапека? Нет. Осталась на бумаге.

— А в мире одной такой Галины Алексеевны Срезневой была. Причём среди одних женщин. Вертдомцы заподозрили земную провокацию — вот как английские колонисты подкидывали индейцам оспенные одеяла. На самом деле каждый из землян хотел всего-навсего удрать туда всем семейством.

— А их не очень-то принимали.

— Ещё бы. Хотя лепрой местные, как выяснилось, не заражаются, но среднеарифметический рутенец, по тамошнему мнению, сам по себе та ещё зараза и проказа.

На этих словах Асмодей поднял голову и вперился в мои глаза.

— Вам нужен присяжный эпидемиолог? — учтиво поинтересовался я.

— Или экологическая полиция?

Любой бы, не зная нашего Вольфа-Волка, подумал, что он либо сорвётся на ответную грубость, уже откровенную, или начнёт отрицать — типа ты ведь ценный кадр, умница и всё такое. Он спокойно объяснил:

— Твои бывшие соплеменники привозят технику. Не технологии, а образцы, чтобы местным с ними поиграться. Немного книг и предметов искусства, не очень вписывающихся в тамошнюю культурную схему. Но больше, чем это разумно, понимаешь. Как ни удивительно, разврат не пустил корни слишком глубоко, а что-то там выкорчёвывать и пресекать — и вовсе не твоя печаль. Сумеешь стать мало-мальски успешным негоциантом — попадёшь в струю. Акул бизнеса в этих водах, кстати, не замечено. Имеются только дельфины и дружественные им моряне — люди как люди, только что самую малость амфибии.

Я понял, что не отвертеться: всю жизнь мечтал стать акулой бизнеса и самую малость Ихтиандром. Шутка юмора.

— А мне самому как туда импортироваться? — спросил я с лёгкой душевной гримасой.

— Снова через фальшивый очаг или вы заветную книжку раздобыли?

— Вот здесь и кроется самый изюм, — ответил наш любимый дьявол.

— У вертцев имеется своё собственное, автономное отхожее мес… ад плюс рай, словом. В одной упаковке, как шампунь с кондиционером. И соседствует с нашей обителью. Называется Поля Блаженства. Или Элизий. Или Елисейские Поля.

«Может, до кучи Елисеевский гастроном помянем?» — спросил я себя.

— Тамошние покойники без особого труда навещают родных и близких в призрачном виде. А если пожелаешь оплотниться и выйти наружу целеньким — положено особым манером улестить Кербера. Сам я не в детали не вникал, однако попросил, чтобы навстречу тебе выслали провожатого, который — как это? — сечёт фишку, — объяснил Асмодей.

— Ну что, идёшь?

— Прямо сейчас? — спросил я в ответ.

— Да как соберёшься. Особо не неволю. С соратником по постели можешь попрощаться, вещички собрать — хотя, скажи, какого беса они тебе там понадобятся?

Я так понял, что нечистая сила в этом Верте своя собственная, как и призраки. И что уж если я заговорил о предмете, то меня, считай, поймали — причём Вирджил сильно тому посодействововал. Последнее обстоятельство слегка смягчило горечь разлуки.

— Уже, — ответил я бестрепетным голосом.

— Ведите.

Никакой патетики. Наш верховный поднялся, одновременно стягивая меня с жёсткого сиденья, подошёл к одной из дверец, которые на моей памяти никогда не открывались, и повертел ручку — в хитроумной манере, которая заставляла припомнить несгораемый сейф. Что для преисподней с её климатом вполне актуально.

Дверь растворилась вширь и ввысь, как диафрагма, и меня опахнуло душистой сиреневой прохладой.

Нет, во мне очень твёрдо засело, что Елисейские Поля — это улица, в чём-то даже жилая магистраль. Ещё с тех пор, как покойный муж брал меня на конференцию по сравнительному языкознанию в качестве переводчицы с французского на новорусский. Было это в блаженное советское время, и наше государство стремилось козырнуть передовым учением Реформатского перед теми, чьи симпатии были навек отданы структуральной лингвистике, порождающим моделям Наума Хомского и «Кошкам» Бодлера, коих Роман Якобсон и Клод Леви-Стросс проанализировали от усов до кончика хвоста.

Мы в каком-то смысле шли по стопам мэтров, подвергая дотошному штудированию сам Париж — естественно, в свободное от науки время. Вот он и стоял теперь перед моими глазами этаким туманным фоном-подложкой — исключительно для сравнения.

А самый передний план почти сплошь закрывали высоченные деревья: мелодично шелестящие сердцевидной листвой, одетые пышными гроздьями с ног до головы, источающие дурманный майский аромат. Что-то в цветках было от сирени, но ещё больше — от глицинии и гиацинта: если той и другому суждено обвить куст или вообще превратиться в него.

Я раздвинул сию роскошную завесу и обнаружил, что здесь не один — везде прогуливались или сидели на травке люди.