Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15570
И к тому же — буквально бархатная тишина вместо привычного институтского гвалта.
Одна из дверей вдруг приоткрывается. Оттуда тянет белесоватым сиянием. Я подхожу и становлюсь на пороге — спросить дорогу или ещё что.
Внутри как в огромном яйце. Свечение становится более внятным — молочный опал с зеленоватой игрой. Далеко в облаках теряются цепи, на каждой из которых подвешена зыбка, плотно укрытая кружевами. Кружева колышутся, сквозь них глядит нечто странное. Страшное. Разной степени омерзительности. У каждой зыбки по девичьей фигуре: тело неподвижно, лицо застыло в благостном оскале утробной нежности. На заднем фоне суетятся фигурки поменьше, будто бы детские.
Хочу сделать шаг внутрь…
— Стойте, где стоите! — слышен голосок.
— Я сейчас. Света, Светония, это по моей наводке, подмени, хорошо?
— Надоело, Вирджил, — отзываются из банно-прачечного тумана.
— Учти, с тебя за прошлый раз причитается.
С той стороны ко мне подходит девочка лет десяти-одиннадцати, смуглая, кудрявая, темноглазая.
— А вот туда не надо — съедят, — говорит Вирджил.
— Знаете, что там в колыбельках? Полые младенцы. Не записанные в плане. Их вымолили, но неладно же отпускать наверх тело совсем без души. Вот и спеют, и переспевают, и клянчат себе хоть завалященькую душонку. А если долго не выгорает — сосут из кого попало. Раззявы у нас долго не держатся, поняли?
— Не очень. Но мне явно не туда… Вирджил?
— Если полностью, то Вирджилия. И, слушайте, я вас на всякий случай провожу.
— Ты разве знаешь, куда мне надо?
— А вы сами знаете? И никто кроме вас не знает. Ничего, пустим в дело нюх.
Девочка плотно ухватила меня за руку и поволокла подальше от опасного места. Словно у нас под ногами горело.
— Слушай, а почему здесь полы такие тёплые?
— Добрыми намерениями вымощено, — она пожала плечами.
— Добрые дела, когда доходит до исполнения, мало кого согревают. Потому что выкраиваются не по фасону получателя, а по мерке того, кто произвёл.
Теперь на дверях вместо номеров поблёскивали картинки, но тоже непонятные.
— Выбирайте иероглиф.
— Как именно — тот, что позатейливей? Не понимаю. А если я не знаю, то, может быть, ты скажешь, где поинтереснее? И, пожалуй, с чего принято начинать.
— Принято, — повторила девочка с лёгким презрением.
— Ну ладно. На вашем месте я бы начала с одежды. Вон вы любите чёрное, а вас всю жизнь наряжали в серо-буро-малиновое, словно бы вас чёрное старит. Серость — это ведь не ваше.
— Бутик? Ателье?
— Вопрос о деньгах как-то перед нами не встал.
— Всё сразу.
И толкнула близлежащую створку.
Невозможно было представить такое множество оттенков чёрного, тем более назвать. Смоляное, антрацитовое, графитовое, эбонитовое, землистое, кремнёвое, воронова крыла, бычьей крови… и уже исчерпаешь язык. Говорят, мастерицы, что ткут бухарские ковры, могут различить и назвать пятьдесят и более оттенков красного — он тоже здесь присутствовал, оттого мне почудилось, будто меня завернули в ковёр, как царицу Клеопатру. Или то был шатёр кочевника.
Хозяйка, статная рыжекосая дама на возрасте, подошла с поклоном и любезностями:
— Рада помочь новому гостю. Извольте выбрать.
Тут передо мной возникли бесконечные ряды одеяний, чьи два ведущих цвета отливали всеми цветами радуги и роняли на стены и пол такие же отблески.
— Не трусьте, — Вирджилия несильно пихнула меня локтем под ребро, — ваше само под руку ляжет.
«В конце-то концов, здешнее разнообразие сводится к регулярности, как спряжение немецких глаголов, — пришло в голову.»
— Трико-туника-плащ, длинное платье плюс пелерина, широкая блуза с шароварами и поверх них жакет«.»
Как-то интуитивно выбралось последнее: и практично, и легко влезать. Натянулось без особого труда, словно до того на мне ничего ровным счётом не было, и село как влитое. Кудри зашевелились на голове и стали расти, пока не достигли сборчатого воротника, плечи расправились, грудь вздохнула свободней, талия и живот втянулись.
— Носите на здоровье, — снова поклонилась хозяйка, провожая нас обеих до двери.
— И пусть моё мастерство сделает вас ещё краше.
Что за чудеса такие!
— Ваш наряд потому и ваш, что подгоняет под себя. Под истинный облик, — объяснила девочка, слегка посмеявшись над моей растерянностью.
— Не сравнить с идеалом, но, скажем так, выглядит неплохо. По одёжке, как ни крути, встречают.
— Где?
— Хотя бы в таверне с плясками. Это называется кафешантан или я что-то путаю?
— Наверное, слово устарело. Можно сказать «кабаре». А можно и не говорить.
Мы снова сели в лифт, который опять двинулся, причём в неясном направлении — почва ушла из-под ног, но тело набрякло тяжестью.
Одна из дверей вдруг приоткрывается. Оттуда тянет белесоватым сиянием. Я подхожу и становлюсь на пороге — спросить дорогу или ещё что.
Внутри как в огромном яйце. Свечение становится более внятным — молочный опал с зеленоватой игрой. Далеко в облаках теряются цепи, на каждой из которых подвешена зыбка, плотно укрытая кружевами. Кружева колышутся, сквозь них глядит нечто странное. Страшное. Разной степени омерзительности. У каждой зыбки по девичьей фигуре: тело неподвижно, лицо застыло в благостном оскале утробной нежности. На заднем фоне суетятся фигурки поменьше, будто бы детские.
Хочу сделать шаг внутрь…
— Стойте, где стоите! — слышен голосок.
— Я сейчас. Света, Светония, это по моей наводке, подмени, хорошо?
— Надоело, Вирджил, — отзываются из банно-прачечного тумана.
— Учти, с тебя за прошлый раз причитается.
С той стороны ко мне подходит девочка лет десяти-одиннадцати, смуглая, кудрявая, темноглазая.
— А вот туда не надо — съедят, — говорит Вирджил.
— Знаете, что там в колыбельках? Полые младенцы. Не записанные в плане. Их вымолили, но неладно же отпускать наверх тело совсем без души. Вот и спеют, и переспевают, и клянчат себе хоть завалященькую душонку. А если долго не выгорает — сосут из кого попало. Раззявы у нас долго не держатся, поняли?
— Не очень. Но мне явно не туда… Вирджил?
— Если полностью, то Вирджилия. И, слушайте, я вас на всякий случай провожу.
— Ты разве знаешь, куда мне надо?
— А вы сами знаете? И никто кроме вас не знает. Ничего, пустим в дело нюх.
Девочка плотно ухватила меня за руку и поволокла подальше от опасного места. Словно у нас под ногами горело.
— Слушай, а почему здесь полы такие тёплые?
— Добрыми намерениями вымощено, — она пожала плечами.
— Добрые дела, когда доходит до исполнения, мало кого согревают. Потому что выкраиваются не по фасону получателя, а по мерке того, кто произвёл.
Теперь на дверях вместо номеров поблёскивали картинки, но тоже непонятные.
— Выбирайте иероглиф.
— Как именно — тот, что позатейливей? Не понимаю. А если я не знаю, то, может быть, ты скажешь, где поинтереснее? И, пожалуй, с чего принято начинать.
— Принято, — повторила девочка с лёгким презрением.
— Ну ладно. На вашем месте я бы начала с одежды. Вон вы любите чёрное, а вас всю жизнь наряжали в серо-буро-малиновое, словно бы вас чёрное старит. Серость — это ведь не ваше.
— Бутик? Ателье?
— Вопрос о деньгах как-то перед нами не встал.
— Всё сразу.
И толкнула близлежащую створку.
Невозможно было представить такое множество оттенков чёрного, тем более назвать. Смоляное, антрацитовое, графитовое, эбонитовое, землистое, кремнёвое, воронова крыла, бычьей крови… и уже исчерпаешь язык. Говорят, мастерицы, что ткут бухарские ковры, могут различить и назвать пятьдесят и более оттенков красного — он тоже здесь присутствовал, оттого мне почудилось, будто меня завернули в ковёр, как царицу Клеопатру. Или то был шатёр кочевника.
Хозяйка, статная рыжекосая дама на возрасте, подошла с поклоном и любезностями:
— Рада помочь новому гостю. Извольте выбрать.
Тут передо мной возникли бесконечные ряды одеяний, чьи два ведущих цвета отливали всеми цветами радуги и роняли на стены и пол такие же отблески.
— Не трусьте, — Вирджилия несильно пихнула меня локтем под ребро, — ваше само под руку ляжет.
«В конце-то концов, здешнее разнообразие сводится к регулярности, как спряжение немецких глаголов, — пришло в голову.»
— Трико-туника-плащ, длинное платье плюс пелерина, широкая блуза с шароварами и поверх них жакет«.»
Как-то интуитивно выбралось последнее: и практично, и легко влезать. Натянулось без особого труда, словно до того на мне ничего ровным счётом не было, и село как влитое. Кудри зашевелились на голове и стали расти, пока не достигли сборчатого воротника, плечи расправились, грудь вздохнула свободней, талия и живот втянулись.
— Носите на здоровье, — снова поклонилась хозяйка, провожая нас обеих до двери.
— И пусть моё мастерство сделает вас ещё краше.
Что за чудеса такие!
— Ваш наряд потому и ваш, что подгоняет под себя. Под истинный облик, — объяснила девочка, слегка посмеявшись над моей растерянностью.
— Не сравнить с идеалом, но, скажем так, выглядит неплохо. По одёжке, как ни крути, встречают.
— Где?
— Хотя бы в таверне с плясками. Это называется кафешантан или я что-то путаю?
— Наверное, слово устарело. Можно сказать «кабаре». А можно и не говорить.
Мы снова сели в лифт, который опять двинулся, причём в неясном направлении — почва ушла из-под ног, но тело набрякло тяжестью.
Страница 2 из 55
