Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15571
На полупрозрачных, как стрекозиное крыло, створках заведения кто-то нарисовал витраж по мотивам Тулуз-Лотрека: улыбки, обрамлённые пышными чепцами, каскад летучих оборок, приветственно помахивающие ноги в белых панталонах, чёрных чулках и башмачках на каблуке. При виде последнего мой взгляд оборотился на мои собственные туфли — они вроде как должны были остаться прежними, но незаметно для меня превратились в нечто средневековое. Ну, почти. Впоследствии многое появлялось, едва стоило о том подумать.
Едва мы вошли, как в лицо грянул полный Орфей с Оффенбахом. И, разумеется, пока мы искали свободный столик, на эстраде отбрыкивали разудалый канкан, выстреливая обутой ногой прямо в зрителя. Девушки были несколько более раздеты, чем на входной афише, но оборки вполне себе присутствовали. Кроме того, их черно-алые ряды были слегка разбавлены двумя или тремя кавалерами, которые помешивали варево длинными ложками худощавых тел. Что ввергало нас назад в Прекрасную Эпоху.
Не успели мы сесть за столик, который освободился как бы по волшебству, как нам уже подали меню и две тарелочки с рассыпными закусками, чтобы с приятностью провести время за чтением оного. Мои пальцы сами собой туда потянулись, но Вирджилия…
— Вы уверены? Есть поверье, что нельзя в царстве мёртвых есть пищу мёртвых, иначе останешься там навсегда.
— Если ты там, ты уже там, и тебе по сути всё равно, — произнесли мои губы независимо от меня. Ротовая полость уже была забита чем-то жутко вкусным — снаружи рассыпчатым, внутри тягучим, от чего вконец испортилась дикция. Когда мы справились с этим, подали горячее: подобие сладкого мяса моих детских лет, запечённого в горшочке с крышкой из теста, рыбу-фугу в полынном соусе и торт «Нараяма».
Когда наши глаза оторвались от хорошо подчищенных тарелок, обстановка сменилась. Лихой кордебалет плавно обернулся карнавалом, что означало, кроме самих масок, несколько большее разнообразие в рядах женского и солидную прибавку мужского пола. Все подчистую кавалеры, в отличие от пестрящих всеми цветами и оттенками дам, выглядели черно-белыми денди. Метафорически можно было сказать, что мужчины заправляли балом, а женщинами заправляли ту крутую похлёбку, которая здесь варилась. И временами её пробовали — хищно и в то же время грациозно приклоняясь к шейкам партнёрш (иногда, по правде говоря, партнёров) и впиваясь в кожу страстным поцелуем.
Мне пришлось некоторое время сверлить взглядом личины, чтобы понять странность.
— Из них ведь почти треть в костюмах противоположного пола.
— Почтенная традиция. Маскарад на то и создан, чтобы не узнавали, кто перед ними. Кстати, не треть, а по крайней мере три четверти: вы, новички сверху, приносите сюда свою самоуверенность и свои ошибки. Считаете, что выучились разбираться в таком с налёта.
Это был камень в мой огород, но пришлось отпарировать миролюбиво:
— Неважно: лишь бы каждый сам понимал, кто он есть под всеми наслоениями.
Имелась в виду моя трепетная личность, но Вирдж словно вспыхнула и загорелась:
— Думаете, они хорошо в этом разбираются? Только пробуют. Пытаются. И себя пытают.
— Каким образом?
Она, кажется, только и ждала моего вопроса:
— Вы взаправду хотите знать? Тогда пошли, и скорее, время не терпит. Только люди могут терпеть, и то не все.
Снова она забрала мою руку в свою, и мы отправились. «Жаль, что лишь мимолётно на красотищу глянули, — подумалось мне.»
— Всё бегом да бегом, а куда спешить — не знаю«.»
Снова лифт, снова парение.
— И куда я теперь хочу, по-твоему?
— В дом терпимости, — проговорила Вирджил, звоня в широченную — как говорится, три пьяных в дребезину гусара верхом проедут — и высокую дверь с готической аркой наверху.
— Э, а не рановато ли тебе?
Она рассмеялась:
— Придётся выдать тайну, если вы до сих пор не догадываетесь. Я родом из античности. Древний Рим, представляете. И вот ещё беда: на само пороге перехода вляпался в женское тельце, причём махонькое, и не знаю, что теперь делать. Говорят, медитациями его можно изменить через век-другой, но ведь оно такое потешное и даже милое. И успело меня к себе приспособить.
О том, годится ли внедряться в бордель именно мне, какая ни будь у меня свита, речи не шло.
Дверь крякнула, покряхтела, словно потягиваясь всеми костями, и отворилась.
Внутри не оказалось ни потолка (разве что свод, выраженный весьма туманно), ни стен, за которые сходил частый кустарник, посаженный по всему периметру. Периметр, кстати, имелся. И беседки посреди осенней рощи, выдержанной в багряно-охристых тонах.
Народу было немного, атмосфера показалась мне вполне благопристойной: одни люди прогуливались, другие сидели прямо на земле, укутавшись в вуали. На моих глазах фланёр протянул руку женщине (или кому-то похожему), поднял, поцеловал сквозь вуаль и увёл в одну из беседок.
Едва мы вошли, как в лицо грянул полный Орфей с Оффенбахом. И, разумеется, пока мы искали свободный столик, на эстраде отбрыкивали разудалый канкан, выстреливая обутой ногой прямо в зрителя. Девушки были несколько более раздеты, чем на входной афише, но оборки вполне себе присутствовали. Кроме того, их черно-алые ряды были слегка разбавлены двумя или тремя кавалерами, которые помешивали варево длинными ложками худощавых тел. Что ввергало нас назад в Прекрасную Эпоху.
Не успели мы сесть за столик, который освободился как бы по волшебству, как нам уже подали меню и две тарелочки с рассыпными закусками, чтобы с приятностью провести время за чтением оного. Мои пальцы сами собой туда потянулись, но Вирджилия…
— Вы уверены? Есть поверье, что нельзя в царстве мёртвых есть пищу мёртвых, иначе останешься там навсегда.
— Если ты там, ты уже там, и тебе по сути всё равно, — произнесли мои губы независимо от меня. Ротовая полость уже была забита чем-то жутко вкусным — снаружи рассыпчатым, внутри тягучим, от чего вконец испортилась дикция. Когда мы справились с этим, подали горячее: подобие сладкого мяса моих детских лет, запечённого в горшочке с крышкой из теста, рыбу-фугу в полынном соусе и торт «Нараяма».
Когда наши глаза оторвались от хорошо подчищенных тарелок, обстановка сменилась. Лихой кордебалет плавно обернулся карнавалом, что означало, кроме самих масок, несколько большее разнообразие в рядах женского и солидную прибавку мужского пола. Все подчистую кавалеры, в отличие от пестрящих всеми цветами и оттенками дам, выглядели черно-белыми денди. Метафорически можно было сказать, что мужчины заправляли балом, а женщинами заправляли ту крутую похлёбку, которая здесь варилась. И временами её пробовали — хищно и в то же время грациозно приклоняясь к шейкам партнёрш (иногда, по правде говоря, партнёров) и впиваясь в кожу страстным поцелуем.
Мне пришлось некоторое время сверлить взглядом личины, чтобы понять странность.
— Из них ведь почти треть в костюмах противоположного пола.
— Почтенная традиция. Маскарад на то и создан, чтобы не узнавали, кто перед ними. Кстати, не треть, а по крайней мере три четверти: вы, новички сверху, приносите сюда свою самоуверенность и свои ошибки. Считаете, что выучились разбираться в таком с налёта.
Это был камень в мой огород, но пришлось отпарировать миролюбиво:
— Неважно: лишь бы каждый сам понимал, кто он есть под всеми наслоениями.
Имелась в виду моя трепетная личность, но Вирдж словно вспыхнула и загорелась:
— Думаете, они хорошо в этом разбираются? Только пробуют. Пытаются. И себя пытают.
— Каким образом?
Она, кажется, только и ждала моего вопроса:
— Вы взаправду хотите знать? Тогда пошли, и скорее, время не терпит. Только люди могут терпеть, и то не все.
Снова она забрала мою руку в свою, и мы отправились. «Жаль, что лишь мимолётно на красотищу глянули, — подумалось мне.»
— Всё бегом да бегом, а куда спешить — не знаю«.»
Снова лифт, снова парение.
— И куда я теперь хочу, по-твоему?
— В дом терпимости, — проговорила Вирджил, звоня в широченную — как говорится, три пьяных в дребезину гусара верхом проедут — и высокую дверь с готической аркой наверху.
— Э, а не рановато ли тебе?
Она рассмеялась:
— Придётся выдать тайну, если вы до сих пор не догадываетесь. Я родом из античности. Древний Рим, представляете. И вот ещё беда: на само пороге перехода вляпался в женское тельце, причём махонькое, и не знаю, что теперь делать. Говорят, медитациями его можно изменить через век-другой, но ведь оно такое потешное и даже милое. И успело меня к себе приспособить.
О том, годится ли внедряться в бордель именно мне, какая ни будь у меня свита, речи не шло.
Дверь крякнула, покряхтела, словно потягиваясь всеми костями, и отворилась.
Внутри не оказалось ни потолка (разве что свод, выраженный весьма туманно), ни стен, за которые сходил частый кустарник, посаженный по всему периметру. Периметр, кстати, имелся. И беседки посреди осенней рощи, выдержанной в багряно-охристых тонах.
Народу было немного, атмосфера показалась мне вполне благопристойной: одни люди прогуливались, другие сидели прямо на земле, укутавшись в вуали. На моих глазах фланёр протянул руку женщине (или кому-то похожему), поднял, поцеловал сквозь вуаль и увёл в одну из беседок.
Страница 3 из 55
