Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15572
— Вот и славно: радость обоим, — тихо сказала мне девочка (или взрослый сочинитель).
— Эти двое с собой определились или на пути к тому. Двойной орешек. Две стороны одной монеты. А по виду ведь какие разные!
— То есть это не лупанар, — мне пришло на мысль употребить словцо из его родного языка, чтобы получить конкретный ответ.
— Не бардак и не публичный дом.
— Нет. Только дом, где все друг к другу терпимы и стараются постичь и принять отличие чужака, — кивнул он.
— Вы называете такое толерантностью.
— А почему секс? Или я ошибаюсь?
— Да потому что это последний порог, который надо преодолеть, и последняя точка преткновения, — усмехнулся Вирдж.
— Вспомните, кто вас окружал последние двадцать лет.
Ну ладно — чужие ценности, только ведь есть правила насчёт того, кого и как можно затаскивать в постель. Постель — это святое.
Должно быть, Вирджилий, существо, не соответствующее самому себе, так сказать, в квадрате, понял мои чувства с одного взгляда. Его ведь явно обучали быть поводырём или — как это? — психопомпом.
— Вы бы не прочь сейчас убраться отсюда, верно? — сказал он.
— Если начистоту… — меня так и тянуло признаться в своём страхе, но с губ сорвался встречный вопрос:
— Ты ведь нарочно предупредил, верно? Паниковать надо было либо раньше, либо уж никогда. Но поинтересоваться, какие способы ведут к успеху, — дело вообще-то не лишнее.
Далее все события напоминали сапоги всмятку. Будто само пространство скомкалось от жары и потеряло по крайней мере три единицы измерения.
В подобии лаборатории или НИИ, куда мы перенеслись, сотрудники долго и со смаком объясняли благотворное действие пеньковой верёвки, пули, ножа и топора, ядов — от исторически прославленных до неожиданных в своей заурядности — и изящно подстроенных несчастных случаев. Описывая все тонкости, они производили изрядный гвалт и суматоху, так что голова у меня закружилась и окончательно съехала с катушек. То есть с плеч, но фигурально.
— Ничто из этого стопроцентного успеха не гарантирует, — заключил я в финале.
— И удовольствие ниже среднего.
— Верно. Куда уж дальше-то помирать, — отозвался кто-то за моей спиной.
— Переходишь на другие уровни, выше, ниже или просто затейливей; только и всего-то. Называется «уйти, чтобы остаться».
Они заспорили и едва не кинулись в драку с применением своих особенных средств. На шум из соседнего помещения выглянул некто кряжистый, невысокий и широкоплечий. Алая полумаска пересекала физиономию наискосок, будто он сбежал с того же карнавала, что и мы с Вирджилом.
— А ну встать смирно! — крикнул он густым басом-буффо.
— Долой кустарщину и самодеятельность, дорогу квалифицированным профессионалам!
— Янечек, — Вирджилий отлепился от моей руки, которую, оказывается, всё это время судорожно стискивал, — ты очень кстати, а то нас с экскурсантом вконец, извини меня, затрахали. Давай тащи к себе — ты ведь у нас логическое продолжение экскурсии.
— Ян — это кто? — спросил я.
— Ян Мыдларж, мировая знаменитость. Нанялся на должность исполнителя, влюбившись в приговорённую, думал — ему её в жёны отдадут. Такой уж романтик! Но Ян был лишь начинающим учеником, а девушка отравила мужа, поэтому ничего не вышло. Дальше-то много хорошего было: однажды он обезглавил двадцать семь человек всего четырьмя мечами, и так ловко, что они не успели ничего почувствовать. Женился дважды — первый раз по традиции, на дочери клана, второй, в семьдесят семь, — по взаимной любви. Сын им гордился и обещал, что с гордостью примет за ним меч во граде Пражском.
— Выходит, он палач?
— Исполнитель суровых приговоров.
Тут мы пришли.
Апартаменты нашего харизматичного знакомца были выдержаны в обычном для этого места мрачновато-ярком духе. Не удалось избежать и явных анахронизмов: посередине зала высилась хорошо узнаваемая гильотина, как следует отполированная и отделанная палисандровым шпоном. Постель, с покрывалом из папского атласа, была задвинута в угол и окружена ореолом пафосного вида орудий. В моё время модны были выставки-демонстрации пыточного арсенала, так одно сравнение со здешними штуковинами выдавало в них дрянную китайскую подделку. Если бы кто-то помимо меня мог их сравнить…
Но фокусом интерьера, в котором скрещивались лучи и взгляды, был нагой двуручный меч, повешенный на стену там, где добрый христианин поместил бы распятие. Это был первый предмет в глухом подземелье (или не подземелье, кто его знает), который сверкал, точно солнце или алмаз.
И кто-то здесь по правде живёт? То есть взаправду, а не содержит музей? Непонятно: мне показалось, что на ярусах много пустых номеров. Во всяком случае, запертых.
Вместо того, чтобы задать вопрос, я озвучил совсем другой:
— Почему клинок не в ножнах?
— Эти двое с собой определились или на пути к тому. Двойной орешек. Две стороны одной монеты. А по виду ведь какие разные!
— То есть это не лупанар, — мне пришло на мысль употребить словцо из его родного языка, чтобы получить конкретный ответ.
— Не бардак и не публичный дом.
— Нет. Только дом, где все друг к другу терпимы и стараются постичь и принять отличие чужака, — кивнул он.
— Вы называете такое толерантностью.
— А почему секс? Или я ошибаюсь?
— Да потому что это последний порог, который надо преодолеть, и последняя точка преткновения, — усмехнулся Вирдж.
— Вспомните, кто вас окружал последние двадцать лет.
Ну ладно — чужие ценности, только ведь есть правила насчёт того, кого и как можно затаскивать в постель. Постель — это святое.
Должно быть, Вирджилий, существо, не соответствующее самому себе, так сказать, в квадрате, понял мои чувства с одного взгляда. Его ведь явно обучали быть поводырём или — как это? — психопомпом.
— Вы бы не прочь сейчас убраться отсюда, верно? — сказал он.
— Если начистоту… — меня так и тянуло признаться в своём страхе, но с губ сорвался встречный вопрос:
— Ты ведь нарочно предупредил, верно? Паниковать надо было либо раньше, либо уж никогда. Но поинтересоваться, какие способы ведут к успеху, — дело вообще-то не лишнее.
Далее все события напоминали сапоги всмятку. Будто само пространство скомкалось от жары и потеряло по крайней мере три единицы измерения.
В подобии лаборатории или НИИ, куда мы перенеслись, сотрудники долго и со смаком объясняли благотворное действие пеньковой верёвки, пули, ножа и топора, ядов — от исторически прославленных до неожиданных в своей заурядности — и изящно подстроенных несчастных случаев. Описывая все тонкости, они производили изрядный гвалт и суматоху, так что голова у меня закружилась и окончательно съехала с катушек. То есть с плеч, но фигурально.
— Ничто из этого стопроцентного успеха не гарантирует, — заключил я в финале.
— И удовольствие ниже среднего.
— Верно. Куда уж дальше-то помирать, — отозвался кто-то за моей спиной.
— Переходишь на другие уровни, выше, ниже или просто затейливей; только и всего-то. Называется «уйти, чтобы остаться».
Они заспорили и едва не кинулись в драку с применением своих особенных средств. На шум из соседнего помещения выглянул некто кряжистый, невысокий и широкоплечий. Алая полумаска пересекала физиономию наискосок, будто он сбежал с того же карнавала, что и мы с Вирджилом.
— А ну встать смирно! — крикнул он густым басом-буффо.
— Долой кустарщину и самодеятельность, дорогу квалифицированным профессионалам!
— Янечек, — Вирджилий отлепился от моей руки, которую, оказывается, всё это время судорожно стискивал, — ты очень кстати, а то нас с экскурсантом вконец, извини меня, затрахали. Давай тащи к себе — ты ведь у нас логическое продолжение экскурсии.
— Ян — это кто? — спросил я.
— Ян Мыдларж, мировая знаменитость. Нанялся на должность исполнителя, влюбившись в приговорённую, думал — ему её в жёны отдадут. Такой уж романтик! Но Ян был лишь начинающим учеником, а девушка отравила мужа, поэтому ничего не вышло. Дальше-то много хорошего было: однажды он обезглавил двадцать семь человек всего четырьмя мечами, и так ловко, что они не успели ничего почувствовать. Женился дважды — первый раз по традиции, на дочери клана, второй, в семьдесят семь, — по взаимной любви. Сын им гордился и обещал, что с гордостью примет за ним меч во граде Пражском.
— Выходит, он палач?
— Исполнитель суровых приговоров.
Тут мы пришли.
Апартаменты нашего харизматичного знакомца были выдержаны в обычном для этого места мрачновато-ярком духе. Не удалось избежать и явных анахронизмов: посередине зала высилась хорошо узнаваемая гильотина, как следует отполированная и отделанная палисандровым шпоном. Постель, с покрывалом из папского атласа, была задвинута в угол и окружена ореолом пафосного вида орудий. В моё время модны были выставки-демонстрации пыточного арсенала, так одно сравнение со здешними штуковинами выдавало в них дрянную китайскую подделку. Если бы кто-то помимо меня мог их сравнить…
Но фокусом интерьера, в котором скрещивались лучи и взгляды, был нагой двуручный меч, повешенный на стену там, где добрый христианин поместил бы распятие. Это был первый предмет в глухом подземелье (или не подземелье, кто его знает), который сверкал, точно солнце или алмаз.
И кто-то здесь по правде живёт? То есть взаправду, а не содержит музей? Непонятно: мне показалось, что на ярусах много пустых номеров. Во всяком случае, запертых.
Вместо того, чтобы задать вопрос, я озвучил совсем другой:
— Почему клинок не в ножнах?
Страница 4 из 55
