Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15644
Когда же тонкие живые льдинки завершили каскад движений — цельную музыкальную фразу с фиоритурами — я понял, в чём состоят знакомство и любование. Ещё до того, как ниспали наземь последние складки одежд и у одного из любовников внизу показалась некая развилка, а у другого (то есть меня) набрякло и приподнялось.
Совокупление, рождение и смерть иной раз имеют полнейшее право быть публичными. Все три — таинство, но и ритуал, куда больший, чем общение двоих. Прилюдно приносимая жертва.
И вот мы одновременно выступили из обуви и навстречу друг другу, сойдясь на перекрёстке жизни и смерти.
Обряд этрусков на тризне героя. Двое сильных мужей сражаются насмерть, а девственница ждёт, чтобы победитель взял её прямо на могиле.
Роды на площади. Престарелая Констанция, первой изо всех королев решившая рожать на виду у всего города, чтобы не было сомнений в истинности её материнства.
Действо на высоком помосте. Палач и преступивший закон. Оба вынуждены правилами пьесы держаться с достоинством и подавать реплики друг другу. Последняя должна быть остроумной и остро заточенной.
Всё сие суть мистерия.
Мы приникли друг к другу всеми выступами и впадинами и вступили в танец — скользкий шёлк по шёлку, талый лёд по льду. Проникли в поры и молекулы. Никого в целом свете помимо нас двоих. Толпа — не более чем трёхмерные обои с деликатным звуковым сопровождением. Никаких следов плотского соития: весь любовный пот, вся грязь обоеполых телесных соков, как и любая связанная с этим неловкость, исчезли, словно их впитал в себя воздух. Или покров на полу.
И куда отлетела от нас обоих и кому досталась вся и всяческая духовная скверна: Храм, что ли, её выпил?
Или — что за бред!
— Фируз, который играл за обоих главных актёров и двух второстепенных?
Ибо, оглядываясь назад, я могу сказать: никакого стыда по поводу того, что мы голая и грешная плоть, у нас не было. Может быть, как и её самой, потому что в красивом теле — неотъемлемое достоинство и сила души.
Когда мы, наконец, застыли и разомкнулись, я впервые и свежим взглядом увидел лицо моей жены. Совсем обыкновенное и уже такое родное…
Думаю, то, что произошло, заключало в себе сразу бракосочетание, благословение и свадебный пир. При всём роскошестве наружного быта бытие самих обитателей Дома Энунны было скромным.
Нас облачили в новую перемену: тонкое льняное полотно вроде батиста, многослойное и явно некрашеное. Яркие цвета были оставлены для церемоний и малых детей. А потом проводили в супружескую обитель, которая находилась уровнем выше.
Небольшая комнатка, похожая на ячейку сот, была как бы возведена вокруг ложа — низкий тугой матрас с резной деревянной обрешёткой и балдахином, валики-мутаки вместо подушек и уйма разнообразных покрывал. Санузел скромно притаился в углу и состоял из неизбежного камушка для телесных отходов и тонкой прохладной струйки, бегущей вниз по стене и наполняющей мраморную раковину а-ля Венера Ботичелли. Кухни не было вообще — только хитрого вида нагревательный прибор с горелкой. Столовую олицетворял двойной поднос на колёсах, который, по словам жены, можно было выставить за дверь во время общей трапезы или скататься с ним на общую кухню, где и загрузить тем, что Богиня послала.
А вместо продолжения былых восторгов я получил целую кипу объяснений и указаний.
— Здесь ни у кого и нигде нет интима, как в Рутене это понимают, — сказала Леэлу.
— Потому что здесь место для учения. Мы с тобой имеем право на трое суток полной келейности, о котором не требуется объявлять. Потом — сколько захочется, но на дверь понадобится прикреплять знак. Это делают все. Ты можешь бродить везде, где вздумается, смотреть всё, что тебе интересно, и никто не имеет права тебе воспрепятствовать — если нет вот такой розы в круге.
На этих словах она показала бронзовую табличку размером в детскую ладонь. С означенным рисунком, очень изящным, и более мелкими знаками. Как я понял, знаки обозначали дислокацию нашей ячейки в пространстве: если вдруг я не заучу этих данных сразу.
— Тебе тоже дадут такую, копию моей. Если понадобится, чтобы тебе не мешали какое-то время, совсем недолгое, вывесь её там, куда зашёл, вместо замка. Так обстоит везде, кроме одного места, где всё наоборот. Покой мастера Фируза и его семьи можно нарушить, лишь если разрешит он сам и своими словами.
— Семьи? — переспросил я.
— Тех, кто повязан с ним узами, зависит от него и его оберегает, — пояснила Леэлу.
— Он ведь стар, хоть по нему такого не скажешь. Только небольшой рост выдаёт — за последний век или два наши вертдомцы подросли.
«Он ведь её личный охранник, — подумалось мне, — а его семья — вообще все, кто в Доме. Или я что-то не понял, как всегда? Есть время и место для одного и другого? Есть те, кто равнее остальных, то бишь роднее и семейнее?
Совокупление, рождение и смерть иной раз имеют полнейшее право быть публичными. Все три — таинство, но и ритуал, куда больший, чем общение двоих. Прилюдно приносимая жертва.
И вот мы одновременно выступили из обуви и навстречу друг другу, сойдясь на перекрёстке жизни и смерти.
Обряд этрусков на тризне героя. Двое сильных мужей сражаются насмерть, а девственница ждёт, чтобы победитель взял её прямо на могиле.
Роды на площади. Престарелая Констанция, первой изо всех королев решившая рожать на виду у всего города, чтобы не было сомнений в истинности её материнства.
Действо на высоком помосте. Палач и преступивший закон. Оба вынуждены правилами пьесы держаться с достоинством и подавать реплики друг другу. Последняя должна быть остроумной и остро заточенной.
Всё сие суть мистерия.
Мы приникли друг к другу всеми выступами и впадинами и вступили в танец — скользкий шёлк по шёлку, талый лёд по льду. Проникли в поры и молекулы. Никого в целом свете помимо нас двоих. Толпа — не более чем трёхмерные обои с деликатным звуковым сопровождением. Никаких следов плотского соития: весь любовный пот, вся грязь обоеполых телесных соков, как и любая связанная с этим неловкость, исчезли, словно их впитал в себя воздух. Или покров на полу.
И куда отлетела от нас обоих и кому досталась вся и всяческая духовная скверна: Храм, что ли, её выпил?
Или — что за бред!
— Фируз, который играл за обоих главных актёров и двух второстепенных?
Ибо, оглядываясь назад, я могу сказать: никакого стыда по поводу того, что мы голая и грешная плоть, у нас не было. Может быть, как и её самой, потому что в красивом теле — неотъемлемое достоинство и сила души.
Когда мы, наконец, застыли и разомкнулись, я впервые и свежим взглядом увидел лицо моей жены. Совсем обыкновенное и уже такое родное…
Думаю, то, что произошло, заключало в себе сразу бракосочетание, благословение и свадебный пир. При всём роскошестве наружного быта бытие самих обитателей Дома Энунны было скромным.
Нас облачили в новую перемену: тонкое льняное полотно вроде батиста, многослойное и явно некрашеное. Яркие цвета были оставлены для церемоний и малых детей. А потом проводили в супружескую обитель, которая находилась уровнем выше.
Небольшая комнатка, похожая на ячейку сот, была как бы возведена вокруг ложа — низкий тугой матрас с резной деревянной обрешёткой и балдахином, валики-мутаки вместо подушек и уйма разнообразных покрывал. Санузел скромно притаился в углу и состоял из неизбежного камушка для телесных отходов и тонкой прохладной струйки, бегущей вниз по стене и наполняющей мраморную раковину а-ля Венера Ботичелли. Кухни не было вообще — только хитрого вида нагревательный прибор с горелкой. Столовую олицетворял двойной поднос на колёсах, который, по словам жены, можно было выставить за дверь во время общей трапезы или скататься с ним на общую кухню, где и загрузить тем, что Богиня послала.
А вместо продолжения былых восторгов я получил целую кипу объяснений и указаний.
— Здесь ни у кого и нигде нет интима, как в Рутене это понимают, — сказала Леэлу.
— Потому что здесь место для учения. Мы с тобой имеем право на трое суток полной келейности, о котором не требуется объявлять. Потом — сколько захочется, но на дверь понадобится прикреплять знак. Это делают все. Ты можешь бродить везде, где вздумается, смотреть всё, что тебе интересно, и никто не имеет права тебе воспрепятствовать — если нет вот такой розы в круге.
На этих словах она показала бронзовую табличку размером в детскую ладонь. С означенным рисунком, очень изящным, и более мелкими знаками. Как я понял, знаки обозначали дислокацию нашей ячейки в пространстве: если вдруг я не заучу этих данных сразу.
— Тебе тоже дадут такую, копию моей. Если понадобится, чтобы тебе не мешали какое-то время, совсем недолгое, вывесь её там, куда зашёл, вместо замка. Так обстоит везде, кроме одного места, где всё наоборот. Покой мастера Фируза и его семьи можно нарушить, лишь если разрешит он сам и своими словами.
— Семьи? — переспросил я.
— Тех, кто повязан с ним узами, зависит от него и его оберегает, — пояснила Леэлу.
— Он ведь стар, хоть по нему такого не скажешь. Только небольшой рост выдаёт — за последний век или два наши вертдомцы подросли.
«Он ведь её личный охранник, — подумалось мне, — а его семья — вообще все, кто в Доме. Или я что-то не понял, как всегда? Есть время и место для одного и другого? Есть те, кто равнее остальных, то бишь роднее и семейнее?
Страница 33 из 55
