Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15647
Видимо, тоже был живой, как огонь и иже с ним…
Именно здесь я наткнулся на некий отрывок, написанный в старинном стиле. Язык, между прочим, оказался совсем не похож на ретрорутенское эсперанто, которое было здесь в ходу, но я почти незаметно для себя выучился разбирать какие угодно знаки — даже тогда, когда не было поддержки в виде иллюстраций, как здесь.
Вот что я прочёл — или, вернее, распутал.
«Они делают своё существование сомнительным. Прячутся меж капель дождя, хотя состоят из иной влаги. В тени — не делая её более густой, хотя душа, то бишь собственная тень, у них отнюдь не отсутствует: быть может, лишь более темна, чем у смертных. В игре света на поверхности большой воды — ибо могут преломлять солнечные лучи наподобие друзы горного хрусталя.»
Но всё это не так уж им необходимо.
Среди толпы лица их не кажутся более бледными, чем у прочих, — разве что чернокожие зинджа и эбеновые ба-нэсхин превосходят их смуглотой румянца.
Они не спят, считая это знаком чисто людского несовершенства, но легко притворяются таковыми. Однако дар видеть сны наяву нимало не отринули.
Их мужчины и женщины несут на себе признаки противоположного пола, и лишь они сами могут в точности определить себя в этом смысле.
Дети от совокупления с ними рождаются обычные видом: люди от людей. Однако лишь такого ребёнка смертной женщины можно обратить в создание, во всех тонкостях подобное им самим.
Кто создал их — неведомо. Но такое можно сказать и о человеке. Ибо никто не присутствовал на собственном сотворении и на сотворении того, кто старше.
У них нет самоназвания — или оно неведомо простым смертным. Представляясь, они говорят лишь то, что от них ожидают услышать.
Они не делают сущностных ошибок — лишь такие, что предопределены. Гармония с натурой — их магия, но иного ведовства не существует вообще ни для кого.
Для них нет добра и зла — они делят мир иначе. Знаток Аль-Джебр и Аль-Мукаббалы сказал бы, что для их народа насущны лишь точность и красота построений.
Плотское умирание у них напоминает женские регулы и состоит в отделении тканей, иногда окисляющихся почти мгновенно, и обильном истечении ихора: после чего вся их видимая часть обновляется и становится непохожа на себя прежнюю.
Они более подобны людям, чем сами люди«.»
Что всё это значило и как попало к тутошним несмышлёнышам?
Я не знал. Судя по чуть напыщенному и в то же время лаконичному стилю, это было подобие сакрального текста, выстроенное и выглаженное так, чтобы легко можно было запомнить, особо не вникая в смысл. Это многое объясняло — здешние ребятишки и я обладали одинаковым статусом. «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую» как говорится.
И будьте уверены — запомнил я с первого раза, и никакого Джордано Бруно с колдовской мнемонической системой, за которую он попал на костёр, мне не потребовалось.
Поворочав непонятный текст внутри себя, я понял — правда, вовсе не его. Только то, что здешние малявки ухитряются из вот таких неудобоваримых кирпичей создать уникальное игровое пространство. Комфортное со своей точки зрения и, не исключено, лишённое уюта с точки зрения тех, кто их породил.
Выше уровнем обитали и по-своему резвились детки самого бойкого возраста. Здесь уже было куда меньше невразумительных загогулин, плодов очумелых ручек и первых проб пера.
Меты на стенах и полу выстроились в подобие фантастического леса или одичалого парка — не такого, как снаружи, но вполне узнаваемого. Замшелые руины небывших городов, иссохшие водопады и заросшие тростником озёра присутствовали тут в полном объёме, создавая живописность.
И прямо вдоль его опушки выстроились книги, заключённые в подобие больших ульев с дверками и свисающей по сторонам крышей. Эти миниатюрные дома книг выглядели так надёжно, словно на этаже мог пойти дождь или произойти какой-нибудь нечаянный катаклизм.
— Вы по ним учитесь? По книгам, — спросил я паренька лет семи, который показался мне более рассудительным.
— Скорее вспоминаем, — отозвался он, шарясь внутри близлежащего шкафчика.
— Стены тоже помогают, живые картины эти. Все люди ведь рождаются знающими. Не прямо с готовым учебником в голове, но азы там уже имеются. Их нисколько не заметно, однако с ними куда легче: всё новое сразу крепится куда положено.
— Получается, что главное знание всегда одинаковое? — спросил я, не надеясь, что меня поймут.
— Ох, нет. Откуда вы это взяли, китабчи Исидри? — спросил он.
— И сам Верт, какой он есть, никогда не одинаковый, и его прошлое, а тем более пути к тому, что надо узнать и принести в будущее. Мы ведь не механические игрушки, которые можно завести раз навсегда.
Это я со скрипом, но понял.
Именно здесь я наткнулся на некий отрывок, написанный в старинном стиле. Язык, между прочим, оказался совсем не похож на ретрорутенское эсперанто, которое было здесь в ходу, но я почти незаметно для себя выучился разбирать какие угодно знаки — даже тогда, когда не было поддержки в виде иллюстраций, как здесь.
Вот что я прочёл — или, вернее, распутал.
«Они делают своё существование сомнительным. Прячутся меж капель дождя, хотя состоят из иной влаги. В тени — не делая её более густой, хотя душа, то бишь собственная тень, у них отнюдь не отсутствует: быть может, лишь более темна, чем у смертных. В игре света на поверхности большой воды — ибо могут преломлять солнечные лучи наподобие друзы горного хрусталя.»
Но всё это не так уж им необходимо.
Среди толпы лица их не кажутся более бледными, чем у прочих, — разве что чернокожие зинджа и эбеновые ба-нэсхин превосходят их смуглотой румянца.
Они не спят, считая это знаком чисто людского несовершенства, но легко притворяются таковыми. Однако дар видеть сны наяву нимало не отринули.
Их мужчины и женщины несут на себе признаки противоположного пола, и лишь они сами могут в точности определить себя в этом смысле.
Дети от совокупления с ними рождаются обычные видом: люди от людей. Однако лишь такого ребёнка смертной женщины можно обратить в создание, во всех тонкостях подобное им самим.
Кто создал их — неведомо. Но такое можно сказать и о человеке. Ибо никто не присутствовал на собственном сотворении и на сотворении того, кто старше.
У них нет самоназвания — или оно неведомо простым смертным. Представляясь, они говорят лишь то, что от них ожидают услышать.
Они не делают сущностных ошибок — лишь такие, что предопределены. Гармония с натурой — их магия, но иного ведовства не существует вообще ни для кого.
Для них нет добра и зла — они делят мир иначе. Знаток Аль-Джебр и Аль-Мукаббалы сказал бы, что для их народа насущны лишь точность и красота построений.
Плотское умирание у них напоминает женские регулы и состоит в отделении тканей, иногда окисляющихся почти мгновенно, и обильном истечении ихора: после чего вся их видимая часть обновляется и становится непохожа на себя прежнюю.
Они более подобны людям, чем сами люди«.»
Что всё это значило и как попало к тутошним несмышлёнышам?
Я не знал. Судя по чуть напыщенному и в то же время лаконичному стилю, это было подобие сакрального текста, выстроенное и выглаженное так, чтобы легко можно было запомнить, особо не вникая в смысл. Это многое объясняло — здешние ребятишки и я обладали одинаковым статусом. «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую» как говорится.
И будьте уверены — запомнил я с первого раза, и никакого Джордано Бруно с колдовской мнемонической системой, за которую он попал на костёр, мне не потребовалось.
Поворочав непонятный текст внутри себя, я понял — правда, вовсе не его. Только то, что здешние малявки ухитряются из вот таких неудобоваримых кирпичей создать уникальное игровое пространство. Комфортное со своей точки зрения и, не исключено, лишённое уюта с точки зрения тех, кто их породил.
Выше уровнем обитали и по-своему резвились детки самого бойкого возраста. Здесь уже было куда меньше невразумительных загогулин, плодов очумелых ручек и первых проб пера.
Меты на стенах и полу выстроились в подобие фантастического леса или одичалого парка — не такого, как снаружи, но вполне узнаваемого. Замшелые руины небывших городов, иссохшие водопады и заросшие тростником озёра присутствовали тут в полном объёме, создавая живописность.
И прямо вдоль его опушки выстроились книги, заключённые в подобие больших ульев с дверками и свисающей по сторонам крышей. Эти миниатюрные дома книг выглядели так надёжно, словно на этаже мог пойти дождь или произойти какой-нибудь нечаянный катаклизм.
— Вы по ним учитесь? По книгам, — спросил я паренька лет семи, который показался мне более рассудительным.
— Скорее вспоминаем, — отозвался он, шарясь внутри близлежащего шкафчика.
— Стены тоже помогают, живые картины эти. Все люди ведь рождаются знающими. Не прямо с готовым учебником в голове, но азы там уже имеются. Их нисколько не заметно, однако с ними куда легче: всё новое сразу крепится куда положено.
— Получается, что главное знание всегда одинаковое? — спросил я, не надеясь, что меня поймут.
— Ох, нет. Откуда вы это взяли, китабчи Исидри? — спросил он.
— И сам Верт, какой он есть, никогда не одинаковый, и его прошлое, а тем более пути к тому, что надо узнать и принести в будущее. Мы ведь не механические игрушки, которые можно завести раз навсегда.
Это я со скрипом, но понял.
Страница 36 из 55
