Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15649
А ещё дальше гравий обратился в светлый крупнозернистый песок, очень чистый, практически сияющий, и чёрная коряга, вся в бурых разводах лишайника, показалась мне такой неуместной… Этакий след бури, отшумевшей в кронах.
Я уже нацелился хорошенько поддать ветку носком башмака. Но тут прямо на песок передо мной ринулся кто-то стройный, оттесняя и загораживая, ветка распрямилась, яростно шипя, и на еле уловимый миг оплела пареньку щиколотку. Он рухнул, вдоль как бы обугленного туловища пробежало длинное рыжее мерцание, а затем змея исчезла в кустарнике.
— Пламенка, — задыхаясь от боли, сказал он.
— Живая смерть на жертвенном месте. Стерегла судьбу. Нельзя было, чтоб вашу, вот я и следил. Чтоб мою — в самый раз.
И застыл. Белый песок а краткий миг вспыхнул алым — или мне показалось, — просиял и потускнел до бурого.
Кажется, пришли взрослые женщины, жрицы. Подняли парня и — снова кажется — меня самого, я не мог ступить и шагу. А, может быть, наоборот: ноги сами принесли меня домой, и моя жена, которой тот же час объяснили, что случилось, оказалась на месте.
— Ты ступил, куда не следовало, — объяснила она почти что на нуле эмоций.
— И тебе бы сошло, если бы ты не вознамерился пнуть сакральное животное.
Прямо вот так: «вознамерился» и«пнуть». Какой разнобой в стилях…
— Так это ж моё дело и мой ответ, — пробормотал я. К тому времени я слегка успокоился.
— Мальчик-то причём?
— Трогательно, что ты принимаешь на себя все сотворённые тобой глупости, — ответила Леэлу.
— Только никого не хватит, чтобы расплатиться по всем счетам. Оттого и нужны люди, похожие не на ствол или ветвь, на лист с увядающим черенком.
— Он жив? — прервал я это живописное философствование.
— Будет жить?
— Возможно, — ответила Леэлу.
— Бывает так, что решение пересматривают, если человек согласен существовать в боли. Так говорит Фируз.
На том мне и пришлось успокоиться. Как-то утряслось постепенно. В конце концов, лишь один я был виноват, что полез не куда следует: вот и получил в отплату душевные терзания. Поэтому я даже не пытался выяснить, остался жив тот юнец или нет.
Однако этот уровень я оставил. И по мере того, как я поднимался по этажам башни, чувствовал себя всё безбашенней.
Можно было догадаться: на следующем ярусе, начиная с самой первой ступени, начиналось царство взрослых, взрослеющих, повзрослевших — и служение таких, как моя Леэлу. Переиздание публичного сада в моём милом аду, но куда более продвинутое.
Хотя, с другой стороны, далеко не Амстердам, где красотки сидят внутри своих красных фонарей и зазывно улыбаются.
Среди изумительно свежей и яркой зелени, под тенью крон и сенью кущ прохаживались мужчины самого разного вида и возраста. Я бы не поклялся, что все они сплошь совершеннолетние, хотя про самых юных никак нельзя было сказать, что у них молоко на зубах не обсохло, а из старейших нимало не сыпался песок: тот самый, белый, которым здесь принято промокать красные чернила. Перекрёстки дорог и развилки троп были покрыты огромными платками, с целью, как я понял, ограничить личное пространство. На платках стояли жрицы, сплошь задрапированные в необъятные покрывала. Под дорогой тканью неброских тонов виднелся то узкий рукав, откуда высовывались тонкие пальчики, то край юбки или шальвар, то целая босая ступня с ноготками, крашенными красновато-рыжим, иногда целый извитой локон, вороной, каштановый или белокурый. Вглядываться можно было только в лица, соблазняться лишь улыбками, нежными, пленительными и чуть безразличными, как христианская любовь.
Природа была здесь — со всей очевидностью — столь же безбрежна, сколько и лес на предыдущем ярусе. Как и всё на здешней ступени. Я, такой наивный, может быть, и не понял бы до конца, если бы то и дело не повторялось по сути знакомое: мужчина протягивал избраннице небольшой платок, она бралась за один конец, оставляя другой в его руках, и оба двигались вглубь чащи. Там, сквозь ветки, светилось нечто яркое, и воображение вмиг нарисовало мне беседки, шатры или цыганские пологи. Хилое подобие крова.
И, по закону подлости, в первую же вылазку я наткнулся на свою ненаглядную вторую половинку.
Нет, собственно, ничего противозаконного я не делал: учился. Она тоже не погрешала против супружеской верности: учила. Во время моего жениховства она верно сказала: после замужества её непременно должны повысить в статусе. По-моему, статус выражался в том, что ни в какие обвёртки она не куталась, хотя длинное платье облегало её фигуру как перчатка. Притом что самих перчаток, как и башмаков или там сандалий, как раз не было: абсолютно голые конечности. Как не наблюдалось и ничего, хоть отдалённо могущего сойти за головной убор.
И ещё: глядела моя жена прямо перед собой и ни на чьи призывные мужские взгляды не откликалась.
Я уже нацелился хорошенько поддать ветку носком башмака. Но тут прямо на песок передо мной ринулся кто-то стройный, оттесняя и загораживая, ветка распрямилась, яростно шипя, и на еле уловимый миг оплела пареньку щиколотку. Он рухнул, вдоль как бы обугленного туловища пробежало длинное рыжее мерцание, а затем змея исчезла в кустарнике.
— Пламенка, — задыхаясь от боли, сказал он.
— Живая смерть на жертвенном месте. Стерегла судьбу. Нельзя было, чтоб вашу, вот я и следил. Чтоб мою — в самый раз.
И застыл. Белый песок а краткий миг вспыхнул алым — или мне показалось, — просиял и потускнел до бурого.
Кажется, пришли взрослые женщины, жрицы. Подняли парня и — снова кажется — меня самого, я не мог ступить и шагу. А, может быть, наоборот: ноги сами принесли меня домой, и моя жена, которой тот же час объяснили, что случилось, оказалась на месте.
— Ты ступил, куда не следовало, — объяснила она почти что на нуле эмоций.
— И тебе бы сошло, если бы ты не вознамерился пнуть сакральное животное.
Прямо вот так: «вознамерился» и«пнуть». Какой разнобой в стилях…
— Так это ж моё дело и мой ответ, — пробормотал я. К тому времени я слегка успокоился.
— Мальчик-то причём?
— Трогательно, что ты принимаешь на себя все сотворённые тобой глупости, — ответила Леэлу.
— Только никого не хватит, чтобы расплатиться по всем счетам. Оттого и нужны люди, похожие не на ствол или ветвь, на лист с увядающим черенком.
— Он жив? — прервал я это живописное философствование.
— Будет жить?
— Возможно, — ответила Леэлу.
— Бывает так, что решение пересматривают, если человек согласен существовать в боли. Так говорит Фируз.
На том мне и пришлось успокоиться. Как-то утряслось постепенно. В конце концов, лишь один я был виноват, что полез не куда следует: вот и получил в отплату душевные терзания. Поэтому я даже не пытался выяснить, остался жив тот юнец или нет.
Однако этот уровень я оставил. И по мере того, как я поднимался по этажам башни, чувствовал себя всё безбашенней.
Можно было догадаться: на следующем ярусе, начиная с самой первой ступени, начиналось царство взрослых, взрослеющих, повзрослевших — и служение таких, как моя Леэлу. Переиздание публичного сада в моём милом аду, но куда более продвинутое.
Хотя, с другой стороны, далеко не Амстердам, где красотки сидят внутри своих красных фонарей и зазывно улыбаются.
Среди изумительно свежей и яркой зелени, под тенью крон и сенью кущ прохаживались мужчины самого разного вида и возраста. Я бы не поклялся, что все они сплошь совершеннолетние, хотя про самых юных никак нельзя было сказать, что у них молоко на зубах не обсохло, а из старейших нимало не сыпался песок: тот самый, белый, которым здесь принято промокать красные чернила. Перекрёстки дорог и развилки троп были покрыты огромными платками, с целью, как я понял, ограничить личное пространство. На платках стояли жрицы, сплошь задрапированные в необъятные покрывала. Под дорогой тканью неброских тонов виднелся то узкий рукав, откуда высовывались тонкие пальчики, то край юбки или шальвар, то целая босая ступня с ноготками, крашенными красновато-рыжим, иногда целый извитой локон, вороной, каштановый или белокурый. Вглядываться можно было только в лица, соблазняться лишь улыбками, нежными, пленительными и чуть безразличными, как христианская любовь.
Природа была здесь — со всей очевидностью — столь же безбрежна, сколько и лес на предыдущем ярусе. Как и всё на здешней ступени. Я, такой наивный, может быть, и не понял бы до конца, если бы то и дело не повторялось по сути знакомое: мужчина протягивал избраннице небольшой платок, она бралась за один конец, оставляя другой в его руках, и оба двигались вглубь чащи. Там, сквозь ветки, светилось нечто яркое, и воображение вмиг нарисовало мне беседки, шатры или цыганские пологи. Хилое подобие крова.
И, по закону подлости, в первую же вылазку я наткнулся на свою ненаглядную вторую половинку.
Нет, собственно, ничего противозаконного я не делал: учился. Она тоже не погрешала против супружеской верности: учила. Во время моего жениховства она верно сказала: после замужества её непременно должны повысить в статусе. По-моему, статус выражался в том, что ни в какие обвёртки она не куталась, хотя длинное платье облегало её фигуру как перчатка. Притом что самих перчаток, как и башмаков или там сандалий, как раз не было: абсолютно голые конечности. Как не наблюдалось и ничего, хоть отдалённо могущего сойти за головной убор.
И ещё: глядела моя жена прямо перед собой и ни на чьи призывные мужские взгляды не откликалась.
Страница 38 из 55
