Широки поля Елисейские

Как ни удивительно, я мало что за ней разглядел. Знай бы, как живут в Вертдоме герцоги и амиры, — было бы с чем сравнить. Скажу одно: масляные лампы в канделябрах из того же вездесущего металла светили тускловато, стульев не оказалось ни одного, а ковровый ворс был нам с Фирузом по щиколотку. Его домочадцы и почтительно расступались с дороги: судя по внешности, то не была его родня, но и для слуг они были слишком хороши собой и слишком нарядно одеты.

Мы обменялись то ли приветствиями, то ли кивками в сочетании с рассеянной улыбкой и свернули на внутреннюю лестницу, явно ведущую в тот самый подвал.

Снова следует уточнить: не подвал дворца, а спортивно-развлекательный клуб по интересам, причём убивали время тут очень своеобразно: сплошные цепи, кандалы, наручники, наножники, кресты, прямые, косые и Т-образные, как майка-тишотка, шведская стенка с редкими перекладинами, широкие, в две ладони, борцовские пояса и обитые натуральной кожей скамьи, слишком массивные, чтобы на них было можно отдыхать без задних мыслей. И, разумеется, факелы, обвитые пламенем самого зловещего вида. Интерьер был как две капли похож на тот, к которому я привык в своём аду, гостюя у нашего экзекутора, поэтому я не запаниковал, а лишь спросил:

— Ты собираешься меня убить?

— О нет, по крайней мере, не сейчас. Ты мне слишком нравишься, чтобы тратить тебя столь быстро.

И резко скомандовал почти без паузы:

— Становись к станку.

Почти балетный термин. Вот уж никогда не намеревался стать балериной и ни на какое мучительство в этом духе не подписывался!

Нет, я вообще-то забалдел от мысли, что можно взять нечто трепетное и нежное — и растянуть на таких вот снарядах. Лучше всего — с обоюдного согласия. Но в то же время понимал, что нипочём не стал бы ни делать, ни смотреть, зная, что это не игра, но очень-очень серьёзно. (Как в песне Давида Тухманова о том, как учитель решил жениться.).

Только вот никакой вольной игрой сейчас не пахло.

Я послушно двинулся к стенке, нехитрая моя одежда как бы сама собой слетала с меня, планируя на дубовые плахи пола. И поскольку стал гол, точно корнеплод, у меня прорезались то ли глаза на спине, то ли внутреннее зрение сродни предчувствию.

Оттого я видел, как мой хозяин снял со стены нечто похожее на метёлку и придирчиво рассмотрел, потом плотнее взялся за рукоять и крутанул раз-другой для пробы, так что хвосты разлетелись веером, испустив рой искр.

Душа моя при виде этакой жути попыталась упорхнуть через босые пятки, но пол упёрся и не пустил. Ладони плотно обхватили круглую перекладину перед моим лицом, а сзади мой противник не миг сделал то же с моей талией и бёдрами. Кожа его была гладкой, словно у змеи, и без единой чешуйки… то есть волоска. И пахло от него удивительно: смолой, как от едва проклюнувшейся по весне тополиной почки.

Странный паралич овладел моими членами, включая пятый. Ледяное дыхание обожгло спину словами:

— Умница, вот так и держись. Догадался, что это? Плеть с жилками священного металла, вплетёнными во все девять косиц. Недурная замена серебру и даже его превосходит. Сделано, чтобы порезы не зарастали сей же миг.

Какое отношение это имело ко мне, я не имел представления до тех пор, пока он не коснулся моей девственной кожи распущенным веером — легче пёрышка — и не дёрнул его книзу.

То есть он конкретно рванул, располосовав мне спину пятью бритвенной остроты коготками. И отступил: — должно быть, полюбоваться содеянным.

Боль пришла мгновение спустя и была такая, что уж лучше бы мне крутым кипятком на раны плеснули: и то какое-никакое освежение.

Тут мой истязатель, легко вздохнув, снова занёс руку и перечеркнул свежие следы поперёк, а я обнаружил, что вот он, кипяток: льётся из моих кровеносных сосудов прямо ручьём.

Бросил плеть и приник всем ртом к крестообразным порезам. Губы были чуть шершавые, а язык узкий и в мелких шипиках, будто у кошки. Оттого мои ладони прямо как прикипели к брусу, а тело выгнулось в стане, отчего нижняя перекладина снаряда вонзилась в живот.

— Стой и не смей мне ёрзать, — скомандовал Фируз между делом.

— Филейная часть у тебя куда вкуснее рёбер и лопаток, так что не искушай меня без нужды, поводя ею… раньше времени.

— Зачем ты меня мучаешь, — еле пробормотал я. На знак вопроса не хватило сил.

— Я не мучаю, как ты мог такое подумать! Только вывожу на свет ту боль и тот ужас, что всю жизнь копятся внутри и под конец разорвали бы тебе душу. А потом лечу всё сразу — и то, и это несчастье.

В самом деле, когда Фируз отделился от меня и дал упасть, стало совсем легко.

— И почему я такой тебе послушный, — прошептал я одними губами.

— Этот… натурально-опиатный кайф?

— Нет, до чего же приятно иметь с тобой дело!

Он стал рядом на колени и с неким усилием оторвал мою башку от половиц.