Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15662
До того он в самом деле «ошивался» неподалёку по крайней мере месяц. Вот какую кашу заварил и с кем пополам собирался её расхлёбывать — неведомо.
И всё-таки попадалово в самую точку. Или, напротив, бинго.
Дальнейшая действительность превзошла наилучшие мои ожидания. Чтобы не сказать большего.
С самой рани меня, разнежившегося и тёплого, выволокли из гнёздышка и рывком подняли на ноги.
— До трапезы и тебе, и мне способнее, — приговорил мой мучитель, снимая с места орудие.
— Иди вон на его место, берись руками. Да не за крючок, а за колонну.
— Можно хоть платочком чресла повязать? — проныл я.
— Нет.
— А если в подвал спуститься?
— Это настоящее желание или так, по антуражу соскучился?
— Голос рассудка. Если ты сам себя этим кнутом по спине полосуешь, аки монах, — не та снасть и не та ухватка. Если девушек о том просишь — так с ними и разговор.
— О девушках — пустое. Они невиновны и заменить меня никак не смогут. Вниз идти опасно. Это ведь вне стен.
— Ага, могут похитить и подвергнуть насильственному помилованию, — я саркастически хмыкнул.
— Ты о ком?
Вот в режиме такого обмена репликами Фируз примотал мои кисти, а потом и щиколотки к столбу и отошёл назад, разворачивая плетение во всю длину.
Нет смысла в подробностях описывать, что было дальше. Зубоскалили мы, чтобы оттянуть и хоть как-то смягчить то, что предстояло обоим, и кому пришлось хуже — не знаю. Оба были приговорены к одной и той же мере и в одной и той же мере и степени.
Страшно. По виду безлюбовно. Девять раз мне едва не сокрушили рёбра, не перешибли позвоночник и не раздробили крестец. Я пытался обвиснуть на руках — выходило куда хуже.
Но потом меня словно завернули в нежное, невесомое, жадно пьющее. И я стал свободен от всех терзаний. Ты цел? Я цел. Ты любишь? Люблю. Впустишь меня? Впущу. Войдёшь в меня самого? Войду. Умрём друг в друге? Разве тебе не достаточно того, что со мной сотворил? Но где я, где ты? Их нет…
Когда я очнулся невредимым, то спросил:
— Фируз, так будет ещё восемь раз? Может быть, передумаем и отдадим костру, что осталось?
— Восемь по девять и один удар сам по себе. Ты полагаешь, огонь будет палить более жарко?
Если отменить лежащую выше патетику, в другие дни стало полегче. Своей чести Фируз не порушил и крепкой дланью от долга не уклонился: это я чуть приспособился к претерпеванию, как нередко бывает с обретающими опыт извращенцами.
Или подключалось во время тесных соитий нечто мало человеческое.
Кажется, рубцы всё-таки оставались, ибо лаская мою спину ладонью и языком, мой любимый истязатель то и дело задерживался. Наверное, ранам было нужно время для полного заживления: часы и дни, которых у нас не осталось.
Ещё я заметил, что Фируз будто стеснялся быть таким могущественным и всезнающим, как прежде. Он работал по мне как человек против такого же человека, а это обязывало кропотливо соразмерять свою силу с моим терпением. Ныне мы проводили вечера, держа друг друга в объятиях и почти не двигаясь от потери сил, он скользил ладонями по моим жарким шрамам, я снимал губами с его лба и груди прохладный пот с отчётливым привкусом морской соли. Так же монотонно, как звучит последняя фраза.
— Что значит твоё имя? — как-то между делом спросил я.
— Бирюза. Это мужской камень, сообщает носителю отвагу, упорство и силу воды. Женщине приличен сердолик, сардер, ибо она переменчива, как огонь, и движется его дорогой. Я бы хотел подарить тебе такое украшение из чернёного серебра или орихалка, где соединяются оба самоцвета.
— Ты хочешь увидеться кое с кем из знакомых? — однажды спросил уже он.
— На суде?
— Чудной ты! Суд уже состоялся — в тот первый день и без тебя. Обвиняемого не всегда призывают, если обстоятельства дела и так ясны; да им одного меня хватило. Но в последний вечер перед казнью к тебе могут допустить посетителей.
— Кого?
Замиля с родителями, Равиля, Хафизат, перебирал я, хотя вроде бы Леэлу не должна, сочтёт непристойным, может быть, ещё два-три человека напросятся. Хотя зачем? Полюбоваться на меня под конец любой сможет.
— Всех, с кем ты соприкасался в жизни. Вспоминай.
Задача, однако. Теперь я начал понимать, что всё это время двигался к цели на котурнах, костылях, ходулях — и они по дороге от меня отпадали. Никто не был мне нужен. Так же бывало, когда они сами уходили: привязанность к живым и тоска по умершим у меня лежали в разных чашках и вроде как уравновешивали друг друга.
— Знаешь что, — я приподнялся с его плеча и глянул в невозмутимое лицо.
— Когда закончишь со мной, не раньше, — давай сюда Торригаля. Как мне помнится, суровые исполнители были даже обязаны нанести визит клиенту: оценить параметры работы, предупредить о неких тонкостях дела, ещё какая-то муть о последней воле приговорённого.
И всё-таки попадалово в самую точку. Или, напротив, бинго.
Дальнейшая действительность превзошла наилучшие мои ожидания. Чтобы не сказать большего.
С самой рани меня, разнежившегося и тёплого, выволокли из гнёздышка и рывком подняли на ноги.
— До трапезы и тебе, и мне способнее, — приговорил мой мучитель, снимая с места орудие.
— Иди вон на его место, берись руками. Да не за крючок, а за колонну.
— Можно хоть платочком чресла повязать? — проныл я.
— Нет.
— А если в подвал спуститься?
— Это настоящее желание или так, по антуражу соскучился?
— Голос рассудка. Если ты сам себя этим кнутом по спине полосуешь, аки монах, — не та снасть и не та ухватка. Если девушек о том просишь — так с ними и разговор.
— О девушках — пустое. Они невиновны и заменить меня никак не смогут. Вниз идти опасно. Это ведь вне стен.
— Ага, могут похитить и подвергнуть насильственному помилованию, — я саркастически хмыкнул.
— Ты о ком?
Вот в режиме такого обмена репликами Фируз примотал мои кисти, а потом и щиколотки к столбу и отошёл назад, разворачивая плетение во всю длину.
Нет смысла в подробностях описывать, что было дальше. Зубоскалили мы, чтобы оттянуть и хоть как-то смягчить то, что предстояло обоим, и кому пришлось хуже — не знаю. Оба были приговорены к одной и той же мере и в одной и той же мере и степени.
Страшно. По виду безлюбовно. Девять раз мне едва не сокрушили рёбра, не перешибли позвоночник и не раздробили крестец. Я пытался обвиснуть на руках — выходило куда хуже.
Но потом меня словно завернули в нежное, невесомое, жадно пьющее. И я стал свободен от всех терзаний. Ты цел? Я цел. Ты любишь? Люблю. Впустишь меня? Впущу. Войдёшь в меня самого? Войду. Умрём друг в друге? Разве тебе не достаточно того, что со мной сотворил? Но где я, где ты? Их нет…
Когда я очнулся невредимым, то спросил:
— Фируз, так будет ещё восемь раз? Может быть, передумаем и отдадим костру, что осталось?
— Восемь по девять и один удар сам по себе. Ты полагаешь, огонь будет палить более жарко?
Если отменить лежащую выше патетику, в другие дни стало полегче. Своей чести Фируз не порушил и крепкой дланью от долга не уклонился: это я чуть приспособился к претерпеванию, как нередко бывает с обретающими опыт извращенцами.
Или подключалось во время тесных соитий нечто мало человеческое.
Кажется, рубцы всё-таки оставались, ибо лаская мою спину ладонью и языком, мой любимый истязатель то и дело задерживался. Наверное, ранам было нужно время для полного заживления: часы и дни, которых у нас не осталось.
Ещё я заметил, что Фируз будто стеснялся быть таким могущественным и всезнающим, как прежде. Он работал по мне как человек против такого же человека, а это обязывало кропотливо соразмерять свою силу с моим терпением. Ныне мы проводили вечера, держа друг друга в объятиях и почти не двигаясь от потери сил, он скользил ладонями по моим жарким шрамам, я снимал губами с его лба и груди прохладный пот с отчётливым привкусом морской соли. Так же монотонно, как звучит последняя фраза.
— Что значит твоё имя? — как-то между делом спросил я.
— Бирюза. Это мужской камень, сообщает носителю отвагу, упорство и силу воды. Женщине приличен сердолик, сардер, ибо она переменчива, как огонь, и движется его дорогой. Я бы хотел подарить тебе такое украшение из чернёного серебра или орихалка, где соединяются оба самоцвета.
— Ты хочешь увидеться кое с кем из знакомых? — однажды спросил уже он.
— На суде?
— Чудной ты! Суд уже состоялся — в тот первый день и без тебя. Обвиняемого не всегда призывают, если обстоятельства дела и так ясны; да им одного меня хватило. Но в последний вечер перед казнью к тебе могут допустить посетителей.
— Кого?
Замиля с родителями, Равиля, Хафизат, перебирал я, хотя вроде бы Леэлу не должна, сочтёт непристойным, может быть, ещё два-три человека напросятся. Хотя зачем? Полюбоваться на меня под конец любой сможет.
— Всех, с кем ты соприкасался в жизни. Вспоминай.
Задача, однако. Теперь я начал понимать, что всё это время двигался к цели на котурнах, костылях, ходулях — и они по дороге от меня отпадали. Никто не был мне нужен. Так же бывало, когда они сами уходили: привязанность к живым и тоска по умершим у меня лежали в разных чашках и вроде как уравновешивали друг друга.
— Знаешь что, — я приподнялся с его плеча и глянул в невозмутимое лицо.
— Когда закончишь со мной, не раньше, — давай сюда Торригаля. Как мне помнится, суровые исполнители были даже обязаны нанести визит клиенту: оценить параметры работы, предупредить о неких тонкостях дела, ещё какая-то муть о последней воле приговорённого.
Страница 51 из 55
