Широки поля Елисейские

Я было оробела от этой картины, но тотчас же вспомнила, что трусость — плохая спутница жизни и далеко не помощник в смерти, и взял себя в руки, обхватив себя за плечи ими обеими.

И лишь тогда увидел, что Вирджилий подводит меня к тому, кто единственный изо всех здешних не работал. Немного более щуплый и жилистый, чем остальные, он сидел на камне, согнув ногу и спустив наземь другую, и отстукивал пальцами на колене сложный ритм. Вместо венка на нём был кожаный обруч с блестящими жёлтыми заклёпками.

Услышав нас ещё на подходе, мужчина оторвался от занятия и поднял голову. Глаза показались мне колодцами, на дне которых сияли и притягивали мой взгляд мрачные звёзды.

— А, вот цветочек-протея, меняющий пол по своему желанию и даже без оного, — констатировал он.

— Не удивляйся: старый Вольфганг Асмодей вездесущ, как Санта Клаус. Сколько вас ни приди, всех поймёт и поимеет, со всеми побеседует по душам. Чадно, смрадно и дым столбом, говоришь? Ярким пламенем и без остатка сгорают лишь святые, а их не напасёшься. Обыкновенные людишки почти полностью уходят в шлак. Приходится держаться середины.

— Она… он ищет окончательный выход, — внедрился Вирджил в паузу.

— То есть запасной. То есть на всякий случай.

— Не нужно говорить за меня.

— Отчего-то во мне вспыхнула дерзость.

— Мой друг прав, конечно, но то не вся правда. Я проявляю интерес и к уходу — но наряду со всем остальным.

— А. Что же, секрета в этом нет, — говоря это, Вольфганг Асмодей махнул рукой с зажатым в ней стилосом куда-то вглубь.

— Смотри: тот дальний котелок и есть дверь. Не ветхая декорация на холсте, а вот именно что она самая, без обмана.

Я вгляделся. По мере того, как мои глаза фокусировались на картинке, она выступала из марева и оживала в деталях: ручка посудины, зацепленная за крюк, бульканье кипятка, горящие поленья, при виде которых приходила на ум горестная судьба Буратино, вечного театрала.

Зрелище было, однако, не из книжки «Золотой ключик» а из фильма про побег из Алькатраса. Там сотоварищи пронырнули под механизм, где была форсунка, периодически пускающая струю горящей нефти для подогрева. Впрочем, я вполне мог спутать огонь с морской водой.

— Что горит в огне под котлами? — пробормотал я.

— То, что они выдумывают, — объяснил он, нисколько не удивившись.

— Здесь ведь все поэты и сочинители. Пишут и остаются недовольны созданным — ведь лишь неудовлетворённость отличает человека от животного. Пачкают бумагу, папирус и пергамент, — и в топку на растопку, чтобы плоть закалилась и стала огнём, а огонь плотью. Ведь один огонь вечен. Ты не удивился, кстати, повстречав наяву все свои любимые выдумки до единой? Каждый из вас творит вселенную своих страстей и желаний. И ты. И они. И, к вашему общему сожалению, я. Ту, в которую входят все остальные.

— Может быть, здесь вообще не стоит хотеть? — спросил я.

— Почему? Ад — место, где все желания исполняются. В том числе желания об отсутствии всяких желаний, — мой собеседник пожал плечами и усмехнулся. Очень по-доброму. Отчего я перестал судорожно тискать себя самого и чуть расслабился.

Нет, надо же — узнать, что ты в аду, как раз когда он начал тебе не на шутку нравиться!

— Если это ад, то как выглядит рай? — спросил я.

— Это ведь он за дверью?

— За дверью — пробуждение и явь, — объяснил мне Асмодей, как малолетке.

— Рай — аверс, мы — реверс, только и нужно, что через гуртик перебраться. А гуртик у каждого в голове. Всё себе уяснил или ещё остались вопросы?

— По крайней мере, мы вроде как сможем сюда вернуться, — успокаивающе заговорил Вирджилий. Голос у него стал куда более взрослый.

— Мало ли здесь интересных вещей, которые стоило бы описать и скормить огню?

Мы попрощались — много вежливей, чем поздоровались, — и пошли назад. А в затылки нам летело:

— Верно решили. В раю ведь не на одних арфах бренчат. Там ниспровергают и переплавляют вселенные вместе со всеми обитателями. Не всякий может такое выдержать.

II.

Белая ворона, белый кот.

Земную жизнь пройдя до половины, я погрузился в офисный планктон.

Вытянул меня из трясины Вирджилий. Вот так просто положил мне в изголовье золочёную бусину — и перенёс к себе во сне, гармонично перетекшем в явь. Он же вызвался быть моим гидом по расчудесным местам, которые любой здравомыслящий христианин счёл бы обителью дьявола. Похоже было на то, что Вирдж, точнее Вергилий, взаправду был великим поэтом античности плюс проводником не менее великого Данте — и в самом деле написал «Энеиду» под августейший заказ, а потом попытался сжечь по причине вранья, допущенного в верноподданнических целях. Потому как все римляне знали, что родословная их принцепсов не имела никакого отношения ни к Ромулу с Ремом, ни к Энею, который вообще был пришей Троянскому Коню хвост; разве что к бронзовой волчице восходила, и то не по прямой линии.