Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
Добавить в моё избранное
74 мин, 49 сек 12635
А ведь приходилось потом ещё приплачивать тем, кто избавлялся от трупов. Он говорил, что не так уж много их и было, трупов, — значит, всё-таки случались. И жил он в каких-то роскошных апартаментах, почти во дворце, — я видел фотографии в журнале. Конечно, человеку с его внешностью никто не оформил бы документы, но, как я понял, он специально для улаживания формальностей прикармливал «опекуна». Трудно, наверное, мужчине ста девяноста пяти лет жить в теле четырнадцатилетнего мальчика, — да ведь голос-то иначе бы пропал.
А может, он воспринимал своё тело просто как очередного делового партнёра? Для него все были деловыми партнёрами, и он со всеми договаривался: с проститутками, с антрепренёрами, со мной. Когда я видел его на сцене — по телевизору, конечно, на билет мне бы в жизни не собрать, — мне казалось, что его голос живёт отдельно от него. Может быть, оттого, что я знал правду, то есть о том, что он вампир. А те, кто не знал? Критики, поклонники, даже соперники-музыканты надрывались наперебой, что слышат неземную душу. Если бы Даня был обычным мальчиком — тем, за кого я его принял, когда он постучался в дождливую ночь в здание закрытой на ремонт церкви — когда мы договорились, что он будет приходить сюда репетировать, «потому что акустика хорошая» — я бы не пожалел, что пригласил его, потому что этот нечеловеческий голос перевернул во мне всё.
Или всё же пожалел бы?
Вопросы.
Вопросы.
Вопросы…
… А не надо думать. Нужно — слушать.
Он надолго замер, неотрывно следя за иглой проигрывателя. Голос, волшебный, знакомый, выбегал из-под неё, летел по свёрнутой в тугую спираль дорожке. Знакомый настолько, что за него было страшно. Он мчался, преследуемый пыльным острием, прямо к центру этого винилового лабиринта, где минотавром поджидала тишина. Будто хотел набрать скорость — и взлететь, вырваться наконец из плена разматывающегося лассо, его раз за разом притягивающего на землю, к началу.
Странная дружба. Старик и мальчишка. Второй на самом деле старше почти вдвое. А первый не помнит в своей жизни ничего ценнее этой музыки.
От темневшего в нагретом фарфоре травяного отвара тянулся пар. Григорий так и не сделал ни одного глотка, пока звучала песня.
Сегодня — навестит ли?
Пластинка доиграла до конца. Григорий не стал убирать её в конверт, просто накрыл замолчавший проигрыватель прозрачной крышкой. Машинально посмотрел на окно, словно надеясь за неровным стеклом увидеть хрупкую фигурку, приближающуюся к дому. Что если нет никакой дружбы? Откровенность может свидетельствовать и об обратном. Эффект попутчика. Произойди их встреча на несколько десятков лет раньше — и Григорий сделал бы всё, чтобы примкнуть к тем, кто во множестве и единообразии окружает этого несносного не-ребёнка. Сейчас же самым лучшим исходом видится иной. Отдать часть себя, проникнуть внутрь, сделаться неотъемлемым. Хотя бы так… Но от мысли, что его тело, так же, как и сотни других, флегматично упакует в мешок этот Сомтоу, считающийся опекуном, но на деле всецело зависящий от своего «подопечного» происходило невозможное — становилось ещё паршивей.
Старик отвернулся от окна, вместо должного пейзажа ехидно демонстрирующего его собственное ненавистное отражение, взял с полки потрёпанную книгу и вновь опустился в кресло.
Открыл наугад. На самом деле мог бы не открывать. Биография Трюи. Он читал её не один раз и помнил практически наизусть. Более того — иногда у него появлялось ощущение, что он знает больше, чем описано на её страницах. Словно книга повествовала о нём. Та же неудовлетворённость, та же греховная тяга к наслаждениям… Взгляд упал на строчки. До чего же глупая смерть! Он раздражённо перелистнул пожелтевшие листы ближе к началу.
— Скрипучи пружины плечами чужими…
Она пела даже не вполголоса — вполдыхания. Потому что не полагается. А полагаться будет — когда на нее лягут. А лучше — много-много раз, быстро и ритмично — вот тогда пой хоть во весь голос, хоть кричи, — этакий плач к небесам — не сочтут странным. А то и вовсе не заметят. Прежний хозяин частенько позволял ей петь. Он был высокий и толкался коленями ей в бок. А потом в неё с размаху утыкались маленькие ладошки — и через несколько минут к ее голосу добавлялся женский бэк-вокал.
Да, это странное словечко она подхватила уже от нынешнего владельца. Правда, в отличие от неё, он пел не только в спальне. И не упирался тёплыми пятками в изножье так приятно, как предыдущий, — даже не доставал до него, коротышка сопливый. И ведь за все четыре года не потяжелел ни на гран.
Вдруг распахнулась дверь, громко резнулась об угол комода. Вздрогнули стоявшие на нем часы и фоторамка. С картонной пустотой под стеклом. Топот, возня, заглушенный чем-то вскрик…
— Взбить… бы вас как те подушки! — вырвалось невольное ругательство. Вообще-то, она дама степенная. Но будешь тут браниться, когда так резко падают сверху!
А может, он воспринимал своё тело просто как очередного делового партнёра? Для него все были деловыми партнёрами, и он со всеми договаривался: с проститутками, с антрепренёрами, со мной. Когда я видел его на сцене — по телевизору, конечно, на билет мне бы в жизни не собрать, — мне казалось, что его голос живёт отдельно от него. Может быть, оттого, что я знал правду, то есть о том, что он вампир. А те, кто не знал? Критики, поклонники, даже соперники-музыканты надрывались наперебой, что слышат неземную душу. Если бы Даня был обычным мальчиком — тем, за кого я его принял, когда он постучался в дождливую ночь в здание закрытой на ремонт церкви — когда мы договорились, что он будет приходить сюда репетировать, «потому что акустика хорошая» — я бы не пожалел, что пригласил его, потому что этот нечеловеческий голос перевернул во мне всё.
Или всё же пожалел бы?
Вопросы.
Вопросы.
Вопросы…
… А не надо думать. Нужно — слушать.
Он надолго замер, неотрывно следя за иглой проигрывателя. Голос, волшебный, знакомый, выбегал из-под неё, летел по свёрнутой в тугую спираль дорожке. Знакомый настолько, что за него было страшно. Он мчался, преследуемый пыльным острием, прямо к центру этого винилового лабиринта, где минотавром поджидала тишина. Будто хотел набрать скорость — и взлететь, вырваться наконец из плена разматывающегося лассо, его раз за разом притягивающего на землю, к началу.
Странная дружба. Старик и мальчишка. Второй на самом деле старше почти вдвое. А первый не помнит в своей жизни ничего ценнее этой музыки.
От темневшего в нагретом фарфоре травяного отвара тянулся пар. Григорий так и не сделал ни одного глотка, пока звучала песня.
Сегодня — навестит ли?
Пластинка доиграла до конца. Григорий не стал убирать её в конверт, просто накрыл замолчавший проигрыватель прозрачной крышкой. Машинально посмотрел на окно, словно надеясь за неровным стеклом увидеть хрупкую фигурку, приближающуюся к дому. Что если нет никакой дружбы? Откровенность может свидетельствовать и об обратном. Эффект попутчика. Произойди их встреча на несколько десятков лет раньше — и Григорий сделал бы всё, чтобы примкнуть к тем, кто во множестве и единообразии окружает этого несносного не-ребёнка. Сейчас же самым лучшим исходом видится иной. Отдать часть себя, проникнуть внутрь, сделаться неотъемлемым. Хотя бы так… Но от мысли, что его тело, так же, как и сотни других, флегматично упакует в мешок этот Сомтоу, считающийся опекуном, но на деле всецело зависящий от своего «подопечного» происходило невозможное — становилось ещё паршивей.
Старик отвернулся от окна, вместо должного пейзажа ехидно демонстрирующего его собственное ненавистное отражение, взял с полки потрёпанную книгу и вновь опустился в кресло.
Открыл наугад. На самом деле мог бы не открывать. Биография Трюи. Он читал её не один раз и помнил практически наизусть. Более того — иногда у него появлялось ощущение, что он знает больше, чем описано на её страницах. Словно книга повествовала о нём. Та же неудовлетворённость, та же греховная тяга к наслаждениям… Взгляд упал на строчки. До чего же глупая смерть! Он раздражённо перелистнул пожелтевшие листы ближе к началу.
— Скрипучи пружины плечами чужими…
Она пела даже не вполголоса — вполдыхания. Потому что не полагается. А полагаться будет — когда на нее лягут. А лучше — много-много раз, быстро и ритмично — вот тогда пой хоть во весь голос, хоть кричи, — этакий плач к небесам — не сочтут странным. А то и вовсе не заметят. Прежний хозяин частенько позволял ей петь. Он был высокий и толкался коленями ей в бок. А потом в неё с размаху утыкались маленькие ладошки — и через несколько минут к ее голосу добавлялся женский бэк-вокал.
Да, это странное словечко она подхватила уже от нынешнего владельца. Правда, в отличие от неё, он пел не только в спальне. И не упирался тёплыми пятками в изножье так приятно, как предыдущий, — даже не доставал до него, коротышка сопливый. И ведь за все четыре года не потяжелел ни на гран.
Вдруг распахнулась дверь, громко резнулась об угол комода. Вздрогнули стоявшие на нем часы и фоторамка. С картонной пустотой под стеклом. Топот, возня, заглушенный чем-то вскрик…
— Взбить… бы вас как те подушки! — вырвалось невольное ругательство. Вообще-то, она дама степенная. Но будешь тут браниться, когда так резко падают сверху!
Страница 1 из 22
