Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
Добавить в моё избранное
74 мин, 49 сек 12636
— Уймись, мерзавка!
Девица, которую швырнули на кровать, ещё пыталась сопротивляться, но звонкая пощечина — проверенное средство — заставила её на миг онеметь, а потом задрожать всем телом и…
— Как всегда… Не реви! — нет следов дурнее, чем от размазанной косметики.
Девица заерзала, стараясь развернуться лицом вверх.
— Правильно, нечего тут белье портить. И прекрати-и елози-и-ить!
На несколько бесконечно долгих минут спальню поглотила тишина.
— Эй, ты ещё со мной? — острая пружина, пронырнув сквозь ватную набивку, воткнулась плененной гостье в бок. Хитрый приём, которым способна овладеть только пожившая с десяток лет кровать.
— Со мной, — удовлетворенно отметив, как та отдернулась.
— Это хорошо. Жаль, ненадолго.
Девушка вновь забилась пойманной мухой, силясь вывернуться из веревок.
— Да уймись же ты! — усталый скрип одевался раздражением, превращаясь в ворчливо скрежещущий нутряной гул.
— Не трать зря силы. Раньше-то о чем думала? Красиво заработать, быстро и приятно? Много здесь таких мамзелей было. И помоложе, помиловиднее. Все вы летите на звон монет, как на мюсли с медом. А потом бельё липнет. Мычишь. Мычи, раз рот заткнули. Хочешь сказать, «выхода не было»? Всегда есть. Искать надо лучше, с воображением. Но вам, людям, к верным решениям идти то лень, то «некогда» то страшно. Все бы по течению, не напрягаясь, ничем не жертвуя. Отдавать не хотите, себе выбираете, что повкуснее. Любишь, когда тебя в матрас давят, — так не жалуйся. Что? Мало истинных мастеров твоего дела? Ничего, не погибнет профессия — тысячелетия цвела и впредь будет. Один солдат — не потеря. Я-то, конечно, петь люблю, от души так, чувственно, с привзвизгом, переходя на экстаз. Но настоящая радость, настоящая страсть — когда по любви. А твои клиенты — беглецы от проблем, не способные решить их нормально. Нынешний — так вовсе гаденыш оказался, хотя и мелкий. Рассчитываешь на них, лелеешь, а они, из мокрой простыни не выпутавшись, на трон лезут. Вот и будь снисходительной, делай исключения… Слепцы вокруг и дуры вроде тебя. Не подозреваешь, чем эта ночь закончится? Так даже лучше. Надежда — это шанс. А их у тебя не много было…
Снова распахнутая дверь, тяжелые шаги. Одним рывком тепло женского тела вырвано из белых морщин измятой простыни. Пресловутая обходительность Уопшота Сомтоу — за милю видать.
«Лучше бы она на мне задохнулась, чем этому неблагодарному на корм. Его бы в её шкуру…».
С сожалением скрипнув, пружины замерли в ожидании тишины.
Донасьен обругал себя за то, что пришёл сюда. Вечный ремонт. Затхлый запах. Почти ушедшие в темноту росписи. Попытки Григория что-то ему втолковать. Старика то и дело заносит. Входит в роль проповедника.
Он помнил первую встречу. Как Григорий захлопотал вокруг него, предложил — так по-русски — чаю. После его ответа на вопрос «Как звать-то тебя?» закивал и нежно пробормотал:«Данечка, значит, по-нашему». Сколько потом Донасьен ни морщился, пытаясь отбрыкаться от этого имечка, старик упрямо сюсюкал: «Даня». Как с настоящим ребёнком. Хотя они оба знали, что это не так.
На концерты он Григория не звал. Близко к себе не подпускал. Но продолжал приходить. Иногда они ограничивались молчанием. Лучше всего удавались отвлечённые разговоры, в которых старик начинал наконец-то обращаться к нему серьёзно.
— Ты любишь фрески, я помню, — Донасьен заговорил дружелюбно. Старик сморгнул, приученный к тому, что это не предвещало ничего хорошего.
— Специально для тебя решил пойти на эксперимент.
Донасьен повернулся спиной и резким движением приспустил брюки — так, чтоб Григорию во всей красе предстала жеманная розовая бабочка на правой ягодице. В приливе ожесточения вытатуированная позавчера мастером из подвального салона. Из всех эскизов он выбрал этот, самый пошлый. Дух противоречия. Сделать глупость только для того, чтобы обрубить глупости другого. Григорий всегда к любым рисункам дышал неровно. Тянулся к ним рукой. Будто хотел неосознанно подправить. Потом его корявые пальцы отдёргивались, как обжёгшись. Но сначала по-хозяйски тянулся. Как Донасьен любил музыку, так сторож дрожал над изображениями. А ему хотелось разбить вдребезги и это нелепое восхищение ангельским полудетским голосом, и трепет над каждой картинкой, и гаснущий взгляд, когда старик слышал то, что не хотел слышать.
— Немного не фреска, но тоже искусство, — усмехнулся он, через плечо наблюдая, как вытягивается лицо старика. Понял Григорий, во что его драгоценный Данечка метит, и не просто метит, а попал.
Ребячество. Досадить другому. Оборвать елейные причитания над старыми фотокарточками. Порой он думал, что на него воздействует так юное тело. Иногда он ведёт себя как настоящий подросток. Будто на самом деле ему лет много меньше, чем он однажды признался. Он вообще иногда ловил себя на том, что не помнит значительную часть прожитого.
Девица, которую швырнули на кровать, ещё пыталась сопротивляться, но звонкая пощечина — проверенное средство — заставила её на миг онеметь, а потом задрожать всем телом и…
— Как всегда… Не реви! — нет следов дурнее, чем от размазанной косметики.
Девица заерзала, стараясь развернуться лицом вверх.
— Правильно, нечего тут белье портить. И прекрати-и елози-и-ить!
На несколько бесконечно долгих минут спальню поглотила тишина.
— Эй, ты ещё со мной? — острая пружина, пронырнув сквозь ватную набивку, воткнулась плененной гостье в бок. Хитрый приём, которым способна овладеть только пожившая с десяток лет кровать.
— Со мной, — удовлетворенно отметив, как та отдернулась.
— Это хорошо. Жаль, ненадолго.
Девушка вновь забилась пойманной мухой, силясь вывернуться из веревок.
— Да уймись же ты! — усталый скрип одевался раздражением, превращаясь в ворчливо скрежещущий нутряной гул.
— Не трать зря силы. Раньше-то о чем думала? Красиво заработать, быстро и приятно? Много здесь таких мамзелей было. И помоложе, помиловиднее. Все вы летите на звон монет, как на мюсли с медом. А потом бельё липнет. Мычишь. Мычи, раз рот заткнули. Хочешь сказать, «выхода не было»? Всегда есть. Искать надо лучше, с воображением. Но вам, людям, к верным решениям идти то лень, то «некогда» то страшно. Все бы по течению, не напрягаясь, ничем не жертвуя. Отдавать не хотите, себе выбираете, что повкуснее. Любишь, когда тебя в матрас давят, — так не жалуйся. Что? Мало истинных мастеров твоего дела? Ничего, не погибнет профессия — тысячелетия цвела и впредь будет. Один солдат — не потеря. Я-то, конечно, петь люблю, от души так, чувственно, с привзвизгом, переходя на экстаз. Но настоящая радость, настоящая страсть — когда по любви. А твои клиенты — беглецы от проблем, не способные решить их нормально. Нынешний — так вовсе гаденыш оказался, хотя и мелкий. Рассчитываешь на них, лелеешь, а они, из мокрой простыни не выпутавшись, на трон лезут. Вот и будь снисходительной, делай исключения… Слепцы вокруг и дуры вроде тебя. Не подозреваешь, чем эта ночь закончится? Так даже лучше. Надежда — это шанс. А их у тебя не много было…
Снова распахнутая дверь, тяжелые шаги. Одним рывком тепло женского тела вырвано из белых морщин измятой простыни. Пресловутая обходительность Уопшота Сомтоу — за милю видать.
«Лучше бы она на мне задохнулась, чем этому неблагодарному на корм. Его бы в её шкуру…».
С сожалением скрипнув, пружины замерли в ожидании тишины.
Донасьен обругал себя за то, что пришёл сюда. Вечный ремонт. Затхлый запах. Почти ушедшие в темноту росписи. Попытки Григория что-то ему втолковать. Старика то и дело заносит. Входит в роль проповедника.
Он помнил первую встречу. Как Григорий захлопотал вокруг него, предложил — так по-русски — чаю. После его ответа на вопрос «Как звать-то тебя?» закивал и нежно пробормотал:«Данечка, значит, по-нашему». Сколько потом Донасьен ни морщился, пытаясь отбрыкаться от этого имечка, старик упрямо сюсюкал: «Даня». Как с настоящим ребёнком. Хотя они оба знали, что это не так.
На концерты он Григория не звал. Близко к себе не подпускал. Но продолжал приходить. Иногда они ограничивались молчанием. Лучше всего удавались отвлечённые разговоры, в которых старик начинал наконец-то обращаться к нему серьёзно.
— Ты любишь фрески, я помню, — Донасьен заговорил дружелюбно. Старик сморгнул, приученный к тому, что это не предвещало ничего хорошего.
— Специально для тебя решил пойти на эксперимент.
Донасьен повернулся спиной и резким движением приспустил брюки — так, чтоб Григорию во всей красе предстала жеманная розовая бабочка на правой ягодице. В приливе ожесточения вытатуированная позавчера мастером из подвального салона. Из всех эскизов он выбрал этот, самый пошлый. Дух противоречия. Сделать глупость только для того, чтобы обрубить глупости другого. Григорий всегда к любым рисункам дышал неровно. Тянулся к ним рукой. Будто хотел неосознанно подправить. Потом его корявые пальцы отдёргивались, как обжёгшись. Но сначала по-хозяйски тянулся. Как Донасьен любил музыку, так сторож дрожал над изображениями. А ему хотелось разбить вдребезги и это нелепое восхищение ангельским полудетским голосом, и трепет над каждой картинкой, и гаснущий взгляд, когда старик слышал то, что не хотел слышать.
— Немного не фреска, но тоже искусство, — усмехнулся он, через плечо наблюдая, как вытягивается лицо старика. Понял Григорий, во что его драгоценный Данечка метит, и не просто метит, а попал.
Ребячество. Досадить другому. Оборвать елейные причитания над старыми фотокарточками. Порой он думал, что на него воздействует так юное тело. Иногда он ведёт себя как настоящий подросток. Будто на самом деле ему лет много меньше, чем он однажды признался. Он вообще иногда ловил себя на том, что не помнит значительную часть прожитого.
Страница 2 из 22
