Инкуб

Я заранее чувствовал в руках чемоданы, которые придётся тащить, — гладкие, раздутые кожаные ручки, словно бока объевшегося питона, — высматривая кокетливый, немного нервный силуэт тёти. Так, вот оно. Разулыбаться, раскланяться. Чемоданы. Такси. Нет, мне не тяжело. Любовник при ней вроде не моложе, чем предыдущий, или это всё тот же? Как будто не похож. Впрочем, они уезжали четыре года назад, за это время кто угодно мог измениться. Как назло, имя забыл. А Даня-то где? Да вот же он, у тебя за спиной. О, господи.

Время запнулось и приостановилось, словно хотело обернуться.

Я перевёл дыхание и забросил чемоданы в багажник. Так, ну всё, рассаживайтесь.

За чуть заплаканным, но свежеумытым окном потянулись побитые пылью пригородные пейзажи. Всю дорогу до дома я чувствовал на себе немой взгляд и каждый взмах ресниц. Тётя устало щебетала. Как там мама? А? Да всё так же. А я ведь почти не помню брата, вдруг с ужасом подумал я. Было дома какое-то несуразное существо, вечно болело. Разве дело для мальчишки целыми днями лежать? В моей памяти на месте Даньки жило белое, как больничное одеяло, безмолвное пятно, а теперь его заменил чёрный взгляд.

Ну, ладно, я был тогда немногим старше, чем он сейчас. Или это не оправдание? В память упорно лезла задорная, вихрастая летняя трава, так и брызжущая силой, блеском, ярким соком, от которой так легко отталкиваются ноги, и пружинящий навстречу алый мяч — будто ручное солнышко. Мы с соседскими мальчишками гоняли мяч на лужайке возле дома, кажется, от рассвета до заката, а он смотрел из окна. А? Да-да, на следующем повороте.

Вроде искали какую-то болезнь, и наконец нашли проблему с кровью. Тётка увезла его к венгерской родне, лечиться на минеральные источники, а я даже не заметил перемены. В доме просто освободилась одна комната. И то. Отец, трое детей от предыдущих браков его новой жены, парализованный дед, нанятая для него сиделка, нанятая для младших детей гувернантка, потом ещё брат жены со своей женой приехал. Ну и я, так, между делом. Остановите здесь.

И дождь, как прозрачные ноты неведомого вальса с небес. Неповоротливое столовое серебро. Мне впервые стало ясно, будто на скатерть пролилось солнце, что наш обеденный стол похож на пышную гробницу. Я странным образом заметил, что на него как раз можно уложить человека — дурацкая мысль, и непонятно, к чему, и ещё вдруг мелькнуло в памяти, что Даня замер на пороге, как гость, а тётка крикнула: да заходи же — она всё время заученно-изящным взмахом поправляла шляпку, хотя давно можно было её снять. И вдруг дом преобразился, будто разгладились невидимые морщины, свод посветлел и стал выше, как в храме. И неслышный шаг коснулся порога.

Потом я несколько дней его не видел. Мотался по делам. Кому-то звонил. Что-то врал. Небо и город под ним приобрели какой-то лимонный вкус и оттенок тумана — будто ломтик луны в бокале белого вина.

И, странное дело, хотя оригинал был прямо у меня перед глазами, я перетряхнул переписку с тёткой, нашёл чёрно-белую фотографию двухгодичной давности, распечатал и поставил на зеркало в своей комнате. Только тогда мне удалось рассмотреть как следует его лицо. Он ослеплял меня красотой и безупречной грацией всякий раз, когда я видел его по-настоящему. Я пытался привыкнуть, глядя на портрет, и в итоге добился того, что в воздухе передо мной запечатлелись, будто выжженные сквозь линзу памяти в пустоте, сразу два образа: бледный и огненный.

Но я почти не удивился, когда он заговорил со мной. Хотя никогда раньше не слышал звук его голоса. Кажется, врачи так и не поставили окончательный диагноз, но вроде был у него какой-то дефект речи. Во всяком случае, с тех пор, как приехал, он никому не сказал ни слова.

Мы сидели возле пруда, и вдруг он наклонился к воде и опустил руки по локоть в лунный свет, и моя душа показалась мне прозрачной и плещущей, как эти шепчущие воды, и Даня, болтая руками, сказал:

— Ты меня боишься.

Я сказал:

— Нет.

И он снова замолчал.

Он ещё совсем ребёнок. Я внушаю это себе, когда его нет рядом. Но волнение, которое охватывает меня от его красоты, не поддаётся здравому рассудку, как шторм. Без него я принадлежу себе. С ним я одержим. Без него у меня есть благополучная жизнь: друзья, работа, девушки. А с ним — тишина.

И это странное чувство. Такое пронзительное, что трудно сказать. Назвать нечто неземное может быть страшнее всего. Идеальная любовь?

Я как-то подумал, хотя едва ли я в состоянии думать о нём, что, может быть, Иисус Христос был таким. Совершенным существом, перед которым хотелось преклоняться, и всё. Может быть, его распяли те, кто не выдержал боли от его красоты.

— Но ты мог бы любить меня, — сказал мне Даня в другой раз.

— Зачем тебе? — сказал я.

Он улыбнулся и подошёл ко мне своей беломраморной походкой сквозь скользящие тени.

— Я тебя люблю, — сказал он.