Инкуб

Однажды я услышал его шаги в зале. Шелест босых ступней по каменным плитам вычерчивал чарующий ритм. Пристально горели огни стереосистемы. Из динамиков лилась густая тишина, вязкая, как мёд, и медлительные движения сумеречного танца тонули в ней.

— Что это? — сказал я. Атмосфера была полна грозы, и дом казался гулким, как колокол. Даня остановился, раскинув руки, как крылья.

— Разве ты не слышишь? — сказал он. За стеклянной стеной беззвучно блеснула молния, и влажный аромат зелени хлынул из сада в открытую дверь. Набрякшие гроздья сирени стряхнули слёзы и встрепенулись. Огни проигрывателя мигнули, и я услышал.

плачущий шум, как будто запись прерывается.

круг шагов и снег босых ступней.

два, три… разворот, два, три…

раз… ещё…

чистая линия обнажённых плеч.

и немигающие глаза так близко.

воздушный силуэт в объятиях сумрака.

Я понимаю, что это бред, но ничего не могу с собой поделать. Строго говоря, он мне не родной брат. Даня был приёмным ребёнком.

С того дня он как будто немножко оттаял в отношении нашей семьи. Кстати, на месте столовой в этом доме когда-то действительно был некрополь. В позапрошлом веке во флигеле располагалась часовня, и под полом было захоронение. Позже графская усадьба служила государству санаторием для глухонемых, и уже тогда её сильно перестроили. В итоге она снова стала жилым домом, теперь нашим. Наверное, поэтому еда здесь всегда казалась немного пресной. Её старили века, столпившиеся за спиной новых хозяев.

Тучу моих мыслей вдруг отсёк странный смех, упавший со вздохом, как нож гильотины, и дружно лязгнули о фарфор деловитые вилки. Никто никогда не слышал, чтобы Даня смеялся, и все посмотрели друг на друга. Словно заметались под мраморным сводом тени с железными крыльями.

— Это мне дал врач, — Даня всегда говорил тихо и с удовольствием, будто перекатывая жемчужинки во рту, и оттого, быть может, его слова рассыпались в моём уме, как порванные бусы.

— Он записал это в лесу. Там это можно услышать по-настоящему.

Даня аккуратно припечатывал пальцем притихшую кнопку проигрывателя. Но я не слышал ничего, кроме шума.

Иногда он переодевался в девчачью одежду. Ему нравилось танцевать в пустых комнатах и примерять разные ритмы. В джинсовой юбке и выцветшей курточке сводной сестры его было не отличить от девочки.

— Зачем ты это делаешь? — сказал я.

— Тебе хочется быть девочкой?

Невинный взгляд, как обнажённый нож, коснулся меня вскользь. Точёный силуэт замер, вслушиваясь в непройденные шаги.

— Я не хочу быть девочкой, — с лёгким удивлением сказал он.

— Я хочу притворяться.

— Зачем?

Заледенел и оттаял едва слышный смешок.

— Потому что так нельзя.

колокольный звон.

обагряет красные стволы.

зовёт сквозь лесное нутро, пылающее закатом.

вязкая смола последних лучей.

стекает по моей коже.

и с ней уходит тепло смертельно раненого дня.

— Паш! Пашааа!

Я не сразу сообразил, где я. Тётя звала меня с веранды, размахивая рукой, словно шляпой с роскошным пером. Я остановился посреди аллеи, машинально развернулся и пошёл по холодному шелесту гравия назад, силясь вспомнить, когда запечатлённый прямо перед моими глазами закат успел превратиться в безлюдную ночь.

— Паш? Что-то случилось? — тётя вытягивала шею, вглядываясь куда-то мне за плечо.

— Ничего. Просто гуляю.

— Да? Ну, слава богу… — тётя вся сразу опала, будто стих раздувавший её ветер.

— А я думала, с Даней что.

Она безжизненно вернулась в дом. Я, зацепившись за последнюю фразу, поднялся следом. Тётя нашарила на кухне увенчанную хрустальным хохолком сахарницу, извлекла из буфета початую бутылку коньяка, уронила несколько янтарных капель на кусочек белизны и отправила умиротворяющее лакомство в рот: фамильное средство от стресса. Мама делала так же, когда я видел её в последний раз. Давненько это было.

— Почему ты подумала, что я вышел за Даней? — сказал я.

Тётя вздохнула и упёрлась кончиками пальцев в буфетную стойку, словно раздумывала, не передвинуть ли её.

— Вы, кажется, подружились, — неопределённым тоном обронила она.

— Вроде того, — сказал я.

— Он даже с тобой разговаривает…

— Иногда.

Тётя постояла, сосредоточенно глядя перед собой и покачиваясь, словно ныряльщица перед прыжком.

— Ты… только… не позволяй ему ходить в женской одежде по улице, — неуверенно попросила она.

Я сделал вид, что не расслышал. Потом сказал:

— Что ты имеешь в виду?

Она вернула посуду в шкаф.

— Знаешь, ведь ему хотели дать инвалидность. Диагноз: умственная отсталость в степени умеренно выраженной дебильности.