Гульмист

— Со зла перебили христиан — зачем? Неужели такие двурушники они, что нельзя было заключить союз? Или как ты это называешь — обеспечить нейтралитет? Зачем было яриться и гнать всех иноверцев подряд — мужчин, женщин, малых детей, таких матерей, как я сама? Со всего того нам и приходится платить. Раздоры внутри, куски, что отхватывают снаружи.

— Англичане, французы и русские до войны собирались съесть Турцию с мёдом — и, можно сказать, вышло. Теперь придётся глотать с перцем: не так вкусно получится, — отшутился он.

— Мамочка, не комментируй политику, что там можно, а что нельзя. Заумные слова тебе не к лицу.

«К лицу» он привёз ей новый чаршаф: не чёрный, как прилично пожилой женщине, уже примерившей свои первые очки, но нежно-зелёный и из дорогого шёлка. Юбка казалась то чуть темнее по тону, чем покрывало-химар, то чуть светлее, и весь наряд будто переливался, словно листва под тёплым ветром.

— Когда в следующий раз пойдёшь домой через сад мёртвых, всем покажется — живой кипарис шествует, — усмехнулся сын.

Осанка у неё в самом деле сохранилась как в юности.

Раненые, отравленные и покалеченные перестали поступать. Госпиталь превратили в больницу, а потом и вовсе устроили в другом здании — это обветшало и вскоре почти совсем развалилось. Кладбище обнесли богатой изгородью — в знак, что ему не положено расти дальше. Зато деревья и кусты разрослись невиданно.

Зубейда-ханум продолжала беречь место.

Её сад посещали вдовы: гибкие тени в фиолетовом. Большей частью днём, но некоторые и поздно вечером — долго были в пути. Таких она старалась поселить у себя. Старуху принимали за смотрительницу, но ею она вовсе не была. В том смысле, который придавали слову другие люди.

Однажды ночью Аслан, до того мирно дремлющий у порога, глухо и страшно рыкнул и помчал вглубь деревьев с необычной для него резвостью. Зубейда-ханум набросила поверх ночной одежды что попало, удивилась: вроде бы сняла тасбих, положила рядом — но вот же он, на руке. И поспешила следом.

Юная женщина лежала навзничь неподалёку от развороченной могилы и опрокинутого памятника, а чуть впереди, в тусклом свете умирающей луны, пёс сражался с кем-то вроде чудовищной обезьяны в два человеческих роста, вырывая из неё осклизлые клочья и надрывно хрипя оттого, что чудище намертво сжало ему глотку лапами.

— Уходи, тварь, во имя Аллаха Всемилостивого! — крикнула Зубейда, выставив перед лицом руку, словно щит.

— Слушай Имена, смотри на Имена. Из глины родился — в глину уйдёшь. Гнилью кормишься — гнилью станешь. Прочь, людоед! Прочь, осквернитель!

Что-то загрохотало, ухнуло вниз — и затихло. Аслан, шумно отдуваясь всеми боками, подошёл, ткнул молодицу носом и заскулил.

— Дети, — простонала та.

— Дети… со мной. Убежали со страху, когда это…

— Он уже понял. Он найдёт, даже не сомневайся, — приподняла с земли, посадила, ощупывая липкое на груди.

— Кто это был, матушка?

— Земляной гуль, всего-то навсего. Пьёт тухлую кровь, грызёт падаль, может перекидываться в женщину. Если разобраться, не страшнее крысы, только вот крыса эта размером с медведя. Днём спит, ночью на живых не нападает. Что стряслось?

— Я увидела, как оно роется на могиле мужа. Дорогу к ней знаю, лёгкая она. Не раз тут была. Крикнула, увидев беду, сын с дочкой побежали, оно за ними. Потом вот ты. С собакой пришла.

«Простые гули так себя не ведут, — подумала старуха.»

— За свежатиной не охотятся. В драку с моим кангалом не вступают — стараются уйти, покуда целы. видно, не зря говорят, что напрасная кровь рождает чудовищ«.»

— Ничего, теперь всё будет хорошо, — сказала вслух.

— Вот и красавец мой идёт с твоими ребятишками. Он с малым народом умеет ладить — где лапу подаст, где языком лицо умоет. Сторож моих ягняток.

Подняла тяжёлое тело, поддержала за локти. Детишки — мальчик чуть постарше, девочка помладше, — шли позади, с двух сторон цепляясь за толстую собачью шею и пригибая её книзу. Пёс терпел.

— Теперь пойдём к ханум Зубейде. Что же ты раньше-то обо мне не подумала?

«И как теперь мне сказать ей и детям, что она, собственно, уже мёртвая. Загрыз её этот пьяный гуль. Гульмист. Где он свежей крови-то перебрал? Или вся земля с недавних пор ею напоена?».

В доме старуха сняла с молодой окровавленный химар и нижнее платье, омыла тело камфарной водой, потом обычной, настоянной на серебре. Горестно поцокала языком: длинные царапины от когтей наполовину затянулись и полиловели, на месте укуса появился круглый шрам, затянутый дрожащей плёнкой. Почти силком натянула через голову белую рубаху с широким вырезом — и решила больше пока не возиться. И так детишки совсем сомлели, даже не съели всего, что было перед ними положено.

— Имя-то как твоё?

— Сатеник, — пробормотала юная вдова.