Гульмист

— Я Сатеник, сын — Арам, девочка — Рокшан.

— Неплохая национальная подборка. Армяне и греки. Как это ваш муж и отец удержался в армии?

— Он был очень ценный специалист, — с лёгкой гордостью ответила Сатеник.

— Личный друг самого Энвер-бея. Один из тех тринадцати армянских высших чинов, которые остались в армии османов до конца. Ему доверяли. Ему поручили ответственное дело.

«Странный счёт, однако. И удивительные обстоятельства. Оставили при армии уже после того, как хотели пустить наших присягнувших армян против российских единоплеменников, а те отказались и угодили под нож. Кое-кто из царских генералов тоже додумался: навербовал и выставил чистых разбойников, что славны убийством своих же турок-месхетинцев. И дал знать другой стороне — как это на шпионском языке? Позволил просочиться информации. А потом бы пошли расстрелы и резня по всей стране османов. Чует моё сердце — сделал такое Энвер, да как бы и мой сын в эту грязь по горло не замешался. А при такой раскладке — тёмное дело поручили мужу Сатеник, с какой стороны ни возьмись, тёмное и страшное, а не ответственное».

— И его, и тебя не тронули, когда гроза пошла по стране, — сказала торопливо, боясь, что «перетянула» паузу.

— И детей. И меня.

— Что же, удобная вещь чаршаф: скрывает и пол, и возраст, и фигуру, и вероисповедание. Знаешь, ляг лучше в передней комнате, а твои сын и дочурка у меня: ночи стоят холодные, не для слишком старых и слишком молодых костей.

Та неохотно подчинилась, и Зубейда заснула на одной постели с детьми: Арам под правой, Рокшан под левой, как цыплята под крыльями наседки.

Рано утром Сатеник не оказалось: от Аслана нельзя было добиться никакого толку, лишь тихо порыкивал в сторону кладбища.

Тогда старая женщина решилась, благо день надвигался стремительно. Оставила сонных малышей под опёкой собаки, умылась, переоделась в новое и несколько раз перебрала зёрна чёток, прежде чем двинуться на место ночного сражения.

Незримая сила, которую она смущалась назвать по имени, уже потрудилась на славу: земля разглажена, могильный камень вычищен и снова поставлен стоймя, даже вырванные с корнем кусты не только вернулись не прежнее место, но оделись непривычно яркой листвой.

— Спасибо тебе, — сказала Зубейда в воздух, куда-то в крону цветущей акации.

«И тебе спасибо, что сторожишь один из моих садов».

— Ну а теперь попробуем выяснить, кого же тут съели… или едва не съели.

На стеле, в отличие от мусульманских, был выбит крест, а рядом с именем изображена голова очень странного вида: абсолютно лысая, с большими круглыми глазами и хоботом.

— Слон. Человек-слон, — она чуть сморщила лоб, вспоминая. Кто-то рассказывал о похожем. У армян, в отличие от османов, изображают на могиле то, чем был славен человек в земном существовании.

— Противогаз. Ну конечно!

Особого пациента везли на родину в отдельном купе, чтобы вылечить или похоронить. Худого, как жердь, наполовину безумного, с глазами в красных прожилках и выжженным дыханием.

Жену к нему допустить боялись — она была в тягости и ещё малыш на руках. Врачам не доверял. Но как-то ночью, сдавив руку ночной сестры-сиделки словно тисками, заговорил — торопливо, еле шевеля губами, словно боясь, что ему вырвут язык.

— Парад мертвецов. Вот что это было. Я химик, в Германии стажировался у самого Хабера. Он руководил газовыми атаками, но я более изобретал от них защиту. Боже, мы оба хотели так поразить обе воюющих стороны… чтобы кровопролитие закончилось. В считанные сроки. Не вышло. Мы увязали в нём всё глубже.

Тогда … мы развернули против городской крепости тридцать газовых батарей. Смесь хлора с бромом, желтовато-бурая. Была вершина августа. На пути ползущей волны желтели и опадали листья, чернела трава, облетали цветы. Били германские орудия, навстречу им сначала отвечали, потом затихли. Но когда немецкая пехота подошла к окопам, оттуда поднялись…

Трудно их описать. Трёхметровые силуэты цвета жёлчи или гноя. С лицами, закутанными в постоянно разматывающееся тряпьё. С вывешенными на сторону, словно у собак, языками. Содрогающиеся от жуткого кровавого кашля, они выплёвывали куски лёгких… и всё же… из последних сил цеплялись за винтовки с примкнутыми штыками.

Германцы запаниковали и бросились в бегство прямо на позиции «газовщиков». Задыхались от удушья и срывали защитное снаряжение. Кажется, я тоже, потому что стал без памяти и теперь оказался здесь.

Абладжиим, старшая сестрёнка, боши были варвары, но хотя бы знали, что им нужно. Их противники стояли не на своей земле, умирали не за родину и её благополучие, но лишь за то, чтобы один хозяин не перехватил кусок дорогой парчи у другого.

Напоследок пациент разгорячился и заговорил почти плавными фразами.

— Не беспокойся так, Геворк-эфенди. Ты выздоровеешь, — проговорила Зубейда.