Гульмист

Но солдаты и кое-кто из офицеров буквально озверели. Валят на отступивших греков. Валят на измирских армян. Валят на митрополита Хризостома. Да когда к порогу брошенных домов подступает сражение — многое происходит как бы само собой! Знаешь, многие видели некую армянку или гречанку, непокрытую и в одной белой рубахе, что поджигала стены одним прикосновением.

— Сатеник, — пробормотала старуха еле слышно.

— Оборотень. Сама вражда и слепая месть во плоти.

«Нет. Не одна она. Смотри как следует» — вмешался знакомый голос.

Пламя, что было заключено в стенах города, взвихрилось ввысь, обрело истинный свой цвет и форму. Кроваво-гнойная, изжелта-багровая фигура исполинского роста, без лица, но с тремя головами: помесь льва, петуха и орла, — неудержимо распухала, клубилась, грозя накрыть собой всю древнюю землю. По сравнению с ней земное зарево казалось ничтожной искрой.

— Ифрит.

«Да. Тот, кого ты прозвала Гульмист, но тысячекратно более мощный, чем прежде. Упился кровью, объелся плотью войны».

— Что делать? Мне одной не справиться! Я слабая женщина.

«Ты сильная. Только позови».

— Сын, — громко позвала Зубейда.

— Мой сын-волк с лунными глазами. Стань рядом.

И подтянула Мустафу к себе, туда, где уже прижимался к ноге сияюще-белый Аслан.

На землю или между ясной землёй и хмурым небом — неважно.

Подняла правую руку, до локтя, как змеёй, обвитую серебряными чётками:

— Зелёный Хызр-Ильяс! Не весна сегодня, чтобы призывать тебя, отца всего живого на земле. По святой природе своей ты не можешь убить — так подними тех, кто может и умеет. Дай им от себя силу.

На этих словах некое свечение поднялось от могил, встало сгустком над каждой, уплотнилось. То были звери величиной с человека, покрытые густой шерстью, что светилась под луной, выглянувшей из щели в покрове небес.

И в точности такой же зверь, только вдвое больше ростом — серебряный волк с чёрной мордой, — стоял рядом с женщиной. А больше не было никого.

— Вот твоё войско, мой сын-оборотень. Выходцы из славных могил. Бывалые воины без страха и упрёка. Познавшие цену жизни и смерти. Веди!

Стая взвилась кверху и наперерез ифриту, закружилась в лунном свете, охватила кольцом. Каждый волк был словно мошка на дальнем горизонте, но стоило им впиться в огненное тело чудища, как от него отлетели рыжие клочья и погасли в кромешной тьме. Мошки отпрянули вразброд, снова стянулись в жалящее кольцо. Головы нагибались то вместе, то поочерёдно, заглатывая докучливых существ целыми пригоршнями, но тех становилось всё больше. И сами волки росли, их шкура принимала в себя отблеск пламени — теперь они уже не казались чем-то незначительным. Зато Гульмист обратился в рой насекомых, похожих на искры или растрёпанные флажки.

До этой поры старая женщина не слышала ни звука, будто всё происходило в некоем дальнем мире. Но теперь до неё доносились вой и треск огня, шипение как бы раскалённой стали и странное, почти гармоничное пение многих голосов, в котором слились боль и торжество.

«Здесь все павшие, которых достиг шум битвы, — поняла она.»

— А против них то, что заставляет людей восставать друг против друга. И настоящего конца этому не предвидится«.»

Тем временем тучи наверху расходились, будто таяли. Ряды противников — тоже.

Наконец, всё погасло с рассветом: и багряное пламя, и живое серебро, и руины многострадального Измира.

Арам и Рокшан, которые проснулись и выбежали из дому как есть, обнимали бабушкины колени. Сын лежал на земле, мундир его был весь изодран, из глубоких царапин на теле и голове сочилась кровь.

— Мустафа, а где Аслан?

— Погиб достойной смертью, матушка. Он был мной самим — той частью, которая тебя защищала. И данное мне волчье войско погибло всё до единого.

— И попало в рай? — спросила девочка.

Он с трудом поднял руку, положил на голову девочке.

— Конечно. Все бойцы, павшие за правое дело, идут в джанну, чтоб испить там из ручьёв Кавсар и Сальсабиль, так ведь, матушка-ханум?

— А Гульмист? — спросила уже она сама.

— Разбит и рассеян. Думаю, в следующий раз он примет иной облик.

Сын попробовал было подняться с земли, но, тихо выругавшись, упал назад:

— Вот беда — мне ведь надо срочно вернуться в штаб армии. Собственно, я попросил мою дочь, если сказать прямо — мою будущую приёмную дочь Фикрие прилететь сюда по воздуху.

— Как ангела? — восторженно пискнул Арам.

— Зачем нам ангелы, сынок, если есть аэроплан? — рассмеялся Мустафа.

— Послушай, это ведь она, право слово.

На фоне розового неба, еле тронутого рассветом, появилась нежно рокочущая точка, которая прямо на глазах росла.

То был биплан с распорками между посеребрённых крыльев, прямо как с фотографии или из кинохроники, только куда нарядней.