Гульмист

Он опустился на утрамбованную глину прямо рядом с домиком и прогрохотал по ней, бешено вращая винтом, прежде чем окончательно затормозить.

Выгнутое стекло над сиденьем пилота откинулось, и оттуда выбрался он сам.

Если это в самом деле юная девушка, вскользь подумала старуха, то наряжена она почти в соответствии с исламом: фигуры не распознать за полушубком из овчины и шароварами, заправленными в сапоги, между шлемом с тремя продольными гребнями, как у дракона-аждахи, и поднятым воротником один вздёрнутый носик виднеется. Глаза и те прячутся в тени очков, задранных на шлем вместо козырька. Правда, одна погрешность всё-таки допущена: мужчина и женщина должны одеваться так, чтоб их не путали друг с другом.

— Папа, ты ещё и ранен? — спросило чудное создание.

— Ну как можно! Я привезла две меховых куртки и две шапки, но никаких мазей и бинтов, кроме тех, что в бортовой аптечке.

— Вот что называется — первая женщина-пилот в возрождённой Турции, — проворчал Мустафа добродушно.

— Крем для отморожения и солнечных ожогов у тебя там имеется или одна пудра с помадой?

— Шутите всё, Мустафа Кемаль-баба. Вот отчего ты не предупредил, что вместе с бабусей придётся двух малявок забирать? Самолёт маленький, поднять его со всем грузом кое-как ещё смогу, но ведь вы наверху без полного комплекта одежды в ледышку замёрзнете.

— А я никуда не полечу, — сказала Зубейда-ханум.

— Детей можно в лишнюю шубу завернуть: одного в правый рукав сунуть, другую в левый. И ещё место на дедовых коленях останется. Хоть в эту… стратосферу всем скопом поднимайтесь.

— Что с тобой поделаешь, — вздохнул сын. Выглядел он куда бодрей, чем до прибытия. Влез по крылу на штурманское место, сгрёб в охапку обоих детишек:

— И какой я вам дед? По прилёте усыновлю обоих. Таких у меня уже семеро, по скромным подсчётам.

Та, что оставалась на земле, и те, кто стремился в небо, помахали друг другу руками и рукавицами. Фикрие ловко исполнила команду «от винта» и тоже запрыгнула внутрь.

Когда рукотворная стрекоза поднялась так высоко, что исчезла из виду, старая женщина ушла к себе.

Ни чёток, ни зелёных одежд на ней больше не было. И верно: хороший сын дарит матери частички самого себя, а теперь её Волк стал цельным. Какая-то логика во всём этом явно прослеживалась.

Она отворила дверь и вошла в сени, куда в своё время отправила мёртвую, чтобы та, воскреснув в злом облике, не смогла причинить беду своим детям. «С ними теперь всё хорошо — а с тобой после того, как мы усмирили твоего хозяина? Соединилась ты с твоим мужем, чтобы получить одно прощение на двоих?».

И чуть отпрянула, ибо ответ — вот он, разостлался перед ней.

Чудесный смирнский ковёр с пышным ворсом, из тех, какие ткут по деревням и собирают в Измире, чтобы оттуда они начали путешествие по всей широкой земле. Витой золотисто-оранжевый рисунок середины чуть походил на поверженного гуля, медальоны широкой каймы были светло-голубыми, как рассветные окна.

— На такой и ступить страшновато, — подумала вслух Зубейда-ханум. Но всё-таки прошла на середину и уселась, разбирая по буквам арабскую вязь, текущую по кайме справа налево:

Пророк Аллаха (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Рай находится под ногами ваших матерей». Маулана Джами вторит ему такими словами:

«Ты мать родную защити!»

Всю славу и почёт.

Сложи ковром на том пути.

Каким она пройдёт.

Стань пылью ног её скорей.

И путь ей облегчай…

Ведь ноги наших матерей.

Идут дорогой в Рай!«.»

— Получается, твоя нынешняя победа, сын, тоже подарок мне? — громко произнесла Зубейда-ханум.

— Тогда и в самом деле нечего бояться. Впрочем, когда я вообще боялась хоть чего-нибудь, мой дорогой матушкин Волчонок?

На этих словах огненный дракон померк, сияние дальних небес брызнуло во все прорехи ковра и сомкнулось вокруг головы женщины невесомым лазурным коконом.