Долго не мог заснуть и беспрестанно переворачивался с боку на бок «Черт бы побрал эти глупости с вертящимися столами — подумал я, — только нервы расстраивать» Дремота начала наконец одолевать меня… Вдруг мне почудилось, как будто в комнате слабо и жалобно прозвенела струна Я приподнял голову. Луна стояла низко на небе и прямо глянула мне в глаза. Белый, как мел, лежал ее свет на полу… Явственно повторился странный звук.
Добавить в моё избранное
40 мин, 5 сек 16012
— Рим близко, — отвечала Эллис…
— Приготовься!
Мы спустились и помчались вдоль старинной латинской дороги Буйвол медленно поднял из вязкой тины свою косматую чудовищную голову с короткими вихрами щетины между криво загнутыми рогами. Он косо повел белками бессмысленно злобных глаз и тяжело фыркнул мокрыми ноздрями, словно почуял нас.
— Рим, Рим близок.
— Шептала Эллис.
— Гляди, гляди вперед.
Я поднял глаза.
Что это чернеет на окраине ночного неба? Высокие ли арки громадного моста? Над какой рекой он перекинут? Зачем он порван местами? Нет, это не мост, это древний водопровод. Кругом священная земля Кампании, а там, вдали, Албанские горы — и вершины их, и седая спина старого водопровода слабо блестят в лучах только что взошедшей луны…
Мы внезапно взвились и повисли на воздухе перед уединенной развалиной. Никто бы не мог сказать, чем она была прежде: гробницей, чертогом, башней… Черный плющ обвивал ее всю своей мертвенной силой — а внизу раскрывался, как зев, полуобрушенный свод. Тяжелым запахом погреба веяло мне в лицо от этой груды мелких, тесно сплоченных камней, с которых давно свалилась гранитная оболочка стены.
— Здесь, — произнесла Эллис и подняла руку.
— Здесь! Проговори громко, три раза сряду, имя великого римлянина.
— Что же будет?
— Ты увидишь.
Я задумался.
— Divus Cajus Julius Caesar! … (Божественный Как Юлий Цезарь, (лат)) — воскликнул я вдруг, — divus Cajus Julius Caesar! — повторил я протяжно:
— Caesar!
***
Последние отзвучия моего голоса не успели еще замереть, как мне послышалось…
Мне трудно сказать, что именно. Сперва мне послышался смутный, ухом едва уловимый, но бесконечно повторявшийся взрыв трубных звуков и рукоплесканий. Казалось, где-то, страшно далеко, в какой-то бездонной глубине, внезапно зашевелилась несметная толпа — и поднималась, поднималась, волнуясь и перекликаясь чуть слышно, как бы сквозь сон, сквозь подавляющий, многовековый сон. Потом воздух заструился и потемнел над развалиной. Мне начали мерещиться тени, мириады теней, миллионы очертаний, то округленных, как шлемы, то протянутых, как копья, лучи луны дробились мгновенными синеватыми искорками на этих копья и шлемах — и вся эта армия, эта толпа надвигалась ближе и ближе, росла, колыхалась усиленно. Несказанное напряжение, напряжение, достаточное для того, чтобы приподнять целый мир, чувствовалось в ней, но ни один образ не выдавался ясно… И вдруг мне почудилось, как будто трепет пробежал кругом, как будто отхлынули и расступились какие-то громадные волны… «Caesar, Caesar venit» (Цезарь, Цезарь идет (лат)), — зашумели голоса, подобно листьям леса, на который внезапно налетела буря прокатился глухой удар — и голова бледная, строгая в лавровом венке, с опущенными веками, голова императора стала медленно выдвигаться из-за развалины…
На языке человеческом нету слов для выражения ужаса, который сжал мое сердце. Мне казалось, что раскрой эта голова свои глаза, разверзи свои губы — и я тотчас же умру.
— Эллис! — простонал я, — я не хочу, я не могу, не надо мне Рима, грубого, грозного Рима… прочь, прочь отсюда!
— Малодушный! — шепнула она, — и мы умчались Я успел еще услыхать за собою железный, громовый на этот раз, крик легионов. Потом все потемнело.
***
— Оглянись, — сказала мне Эллис, — и успокойся. Я послушался — и, помню, первое мое впечатление было до того сладостно, что я мог только вздохнуть. Какой-то дымчато-голубой, серебристо-мягкий — не то свет, не то туман — обливал меня со всех сторон. Сперва я не различал ничего: меня слепил этот лазоревый блеск — но вот понемногу начали выступать очертания прекрасных гор, лесов; озеро раскинулось подо мною с дрожавшими в глубине звездами, с ласковым ропотом прибоя. Запах померанцев обдал меня волной — и вместе с ним и тоже как будто волною принеслись сильные, чистые звуки молодого женского голоса. Этот запах, эти звуки так и потянули меня вниз — и я начал спускаться… спускаться к роскошному мраморному дворцу, приветно белевшему среди кипарисной рощи. Звуки лились из его настежь раскрытых окон, волны озера, усеянного пылью цветов, плескались в его стены — и прямо напротив, весь одетый темной зеленью померанцев и лавров, весь облитый лучезарным паром, весь усеянный статуями, стройными колоннами, портиками храмов, поднимался из лона вод высокий круглый остров.
— Isola Bella! — проговорила Эллис.
— Lago Maggiore…
Я промолвил только а! и продолжал спускаться Женский голос все громче, все ярче раздавался во дворце, меня влекло к нему неотразимо… я хотел взглянуть в лицо певице — оглашавшей такими звуками такую ночь Мы остановились перед окном.
— Приготовься!
Мы спустились и помчались вдоль старинной латинской дороги Буйвол медленно поднял из вязкой тины свою косматую чудовищную голову с короткими вихрами щетины между криво загнутыми рогами. Он косо повел белками бессмысленно злобных глаз и тяжело фыркнул мокрыми ноздрями, словно почуял нас.
— Рим, Рим близок.
— Шептала Эллис.
— Гляди, гляди вперед.
Я поднял глаза.
Что это чернеет на окраине ночного неба? Высокие ли арки громадного моста? Над какой рекой он перекинут? Зачем он порван местами? Нет, это не мост, это древний водопровод. Кругом священная земля Кампании, а там, вдали, Албанские горы — и вершины их, и седая спина старого водопровода слабо блестят в лучах только что взошедшей луны…
Мы внезапно взвились и повисли на воздухе перед уединенной развалиной. Никто бы не мог сказать, чем она была прежде: гробницей, чертогом, башней… Черный плющ обвивал ее всю своей мертвенной силой — а внизу раскрывался, как зев, полуобрушенный свод. Тяжелым запахом погреба веяло мне в лицо от этой груды мелких, тесно сплоченных камней, с которых давно свалилась гранитная оболочка стены.
— Здесь, — произнесла Эллис и подняла руку.
— Здесь! Проговори громко, три раза сряду, имя великого римлянина.
— Что же будет?
— Ты увидишь.
Я задумался.
— Divus Cajus Julius Caesar! … (Божественный Как Юлий Цезарь, (лат)) — воскликнул я вдруг, — divus Cajus Julius Caesar! — повторил я протяжно:
— Caesar!
***
Последние отзвучия моего голоса не успели еще замереть, как мне послышалось…
Мне трудно сказать, что именно. Сперва мне послышался смутный, ухом едва уловимый, но бесконечно повторявшийся взрыв трубных звуков и рукоплесканий. Казалось, где-то, страшно далеко, в какой-то бездонной глубине, внезапно зашевелилась несметная толпа — и поднималась, поднималась, волнуясь и перекликаясь чуть слышно, как бы сквозь сон, сквозь подавляющий, многовековый сон. Потом воздух заструился и потемнел над развалиной. Мне начали мерещиться тени, мириады теней, миллионы очертаний, то округленных, как шлемы, то протянутых, как копья, лучи луны дробились мгновенными синеватыми искорками на этих копья и шлемах — и вся эта армия, эта толпа надвигалась ближе и ближе, росла, колыхалась усиленно. Несказанное напряжение, напряжение, достаточное для того, чтобы приподнять целый мир, чувствовалось в ней, но ни один образ не выдавался ясно… И вдруг мне почудилось, как будто трепет пробежал кругом, как будто отхлынули и расступились какие-то громадные волны… «Caesar, Caesar venit» (Цезарь, Цезарь идет (лат)), — зашумели голоса, подобно листьям леса, на который внезапно налетела буря прокатился глухой удар — и голова бледная, строгая в лавровом венке, с опущенными веками, голова императора стала медленно выдвигаться из-за развалины…
На языке человеческом нету слов для выражения ужаса, который сжал мое сердце. Мне казалось, что раскрой эта голова свои глаза, разверзи свои губы — и я тотчас же умру.
— Эллис! — простонал я, — я не хочу, я не могу, не надо мне Рима, грубого, грозного Рима… прочь, прочь отсюда!
— Малодушный! — шепнула она, — и мы умчались Я успел еще услыхать за собою железный, громовый на этот раз, крик легионов. Потом все потемнело.
***
— Оглянись, — сказала мне Эллис, — и успокойся. Я послушался — и, помню, первое мое впечатление было до того сладостно, что я мог только вздохнуть. Какой-то дымчато-голубой, серебристо-мягкий — не то свет, не то туман — обливал меня со всех сторон. Сперва я не различал ничего: меня слепил этот лазоревый блеск — но вот понемногу начали выступать очертания прекрасных гор, лесов; озеро раскинулось подо мною с дрожавшими в глубине звездами, с ласковым ропотом прибоя. Запах померанцев обдал меня волной — и вместе с ним и тоже как будто волною принеслись сильные, чистые звуки молодого женского голоса. Этот запах, эти звуки так и потянули меня вниз — и я начал спускаться… спускаться к роскошному мраморному дворцу, приветно белевшему среди кипарисной рощи. Звуки лились из его настежь раскрытых окон, волны озера, усеянного пылью цветов, плескались в его стены — и прямо напротив, весь одетый темной зеленью померанцев и лавров, весь облитый лучезарным паром, весь усеянный статуями, стройными колоннами, портиками храмов, поднимался из лона вод высокий круглый остров.
— Isola Bella! — проговорила Эллис.
— Lago Maggiore…
Я промолвил только а! и продолжал спускаться Женский голос все громче, все ярче раздавался во дворце, меня влекло к нему неотразимо… я хотел взглянуть в лицо певице — оглашавшей такими звуками такую ночь Мы остановились перед окном.
Страница 5 из 12
