Пустота

— спросил вдруг парнишка, поглядев мне прямо в глаза, и я застыл.

Ох, ну что ж такое-то! Как мне не хочется в него стрелять.

— Вы странствуете по вселенной. На корабле. Космолете.

В тоне парнишки не было осуждения, злобы или ужаса. На самом деле единственное, что там было — это очень плохо скрытый восторг, и на меня и мои деньги он глядел с таким же восторгом.

— Там… как там, скажите?

— Слушай, приятель, я пойду, — сказал я, хватаясь за честно оплаченные канистры. Вот черт, конечно — обе руки теперь заняты, а бросить ни одной нельзя: «болтушка» и так должна выйти жидковатой.

— Как там? — парнишка оперся на прилавок обеими руками, подаваясь вперед, и говорил все быстрее и быстрее.

— Во вселенной? Там зло в пустоте, и кишат страхи небесные, и от них черно между звездами? Или нет? Это же вранье? Вранье, да.

Я потрясенно молчал, не скрывая выражения собственного лица. Еще секунду молчал и парнишка, проедая меня взглядом, а потом просиял улыбкой; нет, настоящим ликованием.

Тут я с большим достоинством, но очень быстро тактически отступил, подхватив канистры. Прочь из мастерской и прочь из городка, залитого солнцем, не имевшим ничего общего с роскошным блеском внутри найденных нами бочек. Прочь отсюда, пока опять с кем-нибудь не столкнулся.

Со вторым компонентом — пресной водой — проблем не было, равно как и с временем его добычи. Вернувшись, я закачал нужное количество прямо из озера. Пробы подходили; может, и неидеально с точки зрения педантов, — пить без очистки ее не стоило, например, — но для кустарной «болтушки» более чем сойдет.

Насосы у нас стояли хорошие, так что на все про все ушло минут, может, десять. Ну, и еще столько же — на мою беготню туда-сюда, затаскивание и вытаскивание, прочистку одного упрямого «сустава» и все в таком духе.

Двадцать минут в общей сумме.

Потом мы взлетели.

Я увел корабль под тонкую вуаль, чуть только сдвинулся с орбиты, и пересчитал путь, заново задавая и тщательно стабилизируя его.

Потом отдышался немного — упарился и понервничал за прошедшие часы я будь здоров, — и, оставив Мэтта в кабине, отправился в грузовой отсек, предвкушать здоровый сон и устраивать золоту охлаждающую ванну.

Так что, в свете всех прошедших событий, очень трудно обвинять меня в том, что я буквально дар речи потерял при виде размытых золотых бликов, танцующих на стене коридора на подходе к грузовому отсеку. Как и в том, что, метнувшись туда и увидев гуманоидную фигуру, застывшую над открытой бочкой, я истошно завопил и выпустил в нее три заряда подряд.

Фигура нырнула на пол, закрывая голову руками и вторя моему воплю, заряды ушли в стену и срикошетили, к счастью, не задев бочки, но внеся свою долю в панику, а я готов был поклясться, что за эти мгновения часть волос у меня успела поседеть.

И так я стоял там, с бластером и возможно поседевшими волосами, упирая иглы разрядки в затылок перепуганного до полусмерти парнишки, молившего меня о пощаде, пока отраженный от стали блеск солнечного золота топил все вокруг.

Рабочего фартука на парнишке больше не было, но не узнать его все равно было трудно. Память у меня, в конце концов, не настолько короткая.

<center>***</center>

Еще минут пять я, поглядывая на успокаивающие волны бликов, учился заново дышать, и только благодаря привычке моя рука с оружием не дрожала слишком сильно.

Все это время парнишка, периодически пытаясь на меня посмотреть, но натыкаясь головой на иглы и снова опуская ее, гнал какую-то дичь, прерываемую всхлипами. О том, что терпеть не может свою унылую консервную планетку. Что мечтал о космосе с тех пор, как впервые посмотрел в ночное небо, и не верил чуши, которую принято у традиционалистов рассказывать о вселенной и перемещениях по ней. Что у него мало денег, но он отдаст их все, что он просто хочет путешествовать, как я, и просто хотел выбраться оттуда, и очень просит не убивать его.

Я смотрел на открытую бочку. Солнечное золото внутри вращалось немного быстрее, чем раньше, и от всей бочки исходило слабое, но ощутимое в паре шагов тепло.

— Красиво? — спросил я наконец, прерывая почти бессвязный поток чужой речи. Во рту у меня все еще было сухо.

Парнишка несмело приподнял голову; не встретив игл — я отвел бластер, — он выпрямился и осторожно поглядел на меня.

Я мотнул головой и оружием в сторону сияния, закованного в тонкое железо.

— Нравится, говорю?

Он несколько раз быстро кивнул; не от страха. Да, он боялся, конечно; меня, моего бластера, всей ситуации, — но его глаза на автоматически повернувшейся к бочке голове подернулись золотыми отблесками, как дымкой нирваны, и все лицо приобрело особенное выражение.

Я хорошо знал это выражение и этот взгляд. Взгляд на жизнь.