Пустота

По себе, по Мэтту, по всем тем, кто бродит по вселенной из конца в конец.

Парнишке и правда очень не повезло родиться на Малом Армстронге.

— Что-о ж, — протянул я, глядя на него сверху вниз.

— Как ты сюда, говоришь, попал?

Он снова перевел на меня взгляд, пока не рискуя встать; нирвана слетела с него, оставив только блики.

— Просто залез внутрь, — произнес он, запнувшись. — по трапу. Вы стояли у воды, спиной. И еще один человек сидел там впереди, в кресле. Затылком. Он тоже меня не заметил.

За двадцать минут, никак не больше. Поверить не могу.

— И долго ты прятаться собирался?

Он дернул плечами и опустил голову с некоторым упрямством, смотрясь забавно с учетом того, что все еще сидел на полу, а потом сказал что-то неразборчиво.

Я тряхнул бластером, и парнишка повторил громко:

— До космопорта. Он на Цейре, я точно слышал.

Я тяжело вздохнул. Какой восторг.

— Портов много. Цейра — система, а не планета. Одна из центральных. Мы сейчас на Окраине. Ты про вселенную вообще знаешь хоть что-нибудь? Ладно, не отвечай. Хорошо, парень… так, да, погоди — тебя как звать?

— Майк Н… — он собирался бы сказать еще что-то, но проглотил это слово и закончил угрюмо, — ну, Майк. Просто.

— Вот и здорово. Я — Джимми, а того парня в кресле зовут Мэтт, и я очень советую тебе на него забить.

Парнишка, которого звали Майк, поглядел на меня недоверчиво, но с надеждой.

— Вставай. Без обид, но обратно мы тебя точно не повезем…

Майк несмело улыбнулся, поднимаясь на ноги; я убрал бластер.— … да и в Цейру тоже. Хотя, образно выражаясь, мы все равно движемся примерно в те края. Что ты там про деньги говорил?

Майк смущенно сунул руки в карманы, вытаскивая наличность — знакомые семьдесят пять общих галактических, пачку бумажного мусора и странные, круглой формы железные монеты. Бесполезное наследие Малого Армстронга.

— Кассу нашу выгреб, — пояснил он, хотя я и так понял; взгляд его стал обеспокоенным.

— Они же здесь действуют?

— Ну, — я забрал свои семьдесят пять.

— Нет. Поможешь мне управляться кое с чем по дороге, и будем в расчете. Мы торопимся, так что ни останавливаться где-то, ни куда-то сворачивать не будем… слыхал про Морантир в Алой Бете? Крупнейший порт пятого сектора, мегалополис под боком, законы очень гибкие. Вот туда и торопимся. Выберешься оттуда в Цейру, если уж тебе припрет. Путь… Майк? Эй, Майк.

Я слишком увлекся собственной болтовней и как-то упустил момент, когда парнишка перестал обращать на мой голос внимание, вновь отвлеченный золотым блеском.

Вылитый я в этом возрасте. Я даже почувствовал, как на душе немного потеплело.

И несильно пнул его по голени.

Он вскрикнул и подскочил.

— Путь займет больше двадцати дней, — продолжил я небрежно, закрывая бочку и внимательно наблюдая за ним.

— Говоришь, ничего не знаешь про корабли.

Он покачал головой.

В следующие полчаса выяснилось, что вообще Майк, конечно, врал.

Он знал про корабли, про звезды, про космос и разные виды прыжков, про торговцев, исследователей, военных, пиратов и таких, как мы. Это были сведения традиционалистов. Людей, твердо знающих, что космос наполнен ужасом и мерзостью, выходящими за все, что может постичь человеческий разум, что прогресс тщеславен и хрупок, а крохи постижения — только иллюзия.

Помогая мне катить бочки к баку, залитому озерной водой, Майк рассказывал о том, что ему с детства говорили на Малом Армстронге. О том, как были сотворены первые звезды, как огонь и пыль со всего пространства сбивались в комки под руками господа, отправляясь кружиться возле них, чтобы не потеряться во тьме, и о том, что вокруг ничего не осталось, кроме темных ям между творением. В четыре руки, надев изоляционные перчатки, мы бережно погружали бочки в воду — их горячие бока шипели, касаясь ее, а Майк вещал о бесконечной, чудовищной пустоте, которая не существует, но отсутствует, и потому будет даже тогда, когда все остальное закончится.

И о том, что порой находит себе в ней место.

Иногда звезды сгнивают, говорил он довольно серьезно, когда я осторожно наклонял над водой с бочками канистру амарила. Их бледный, больной свет ядовит. Галактика проткнута в нескольких местах насквозь, и эти раны пожирают всех, кто окажется рядом. В космосе, вдали от твердой земли, мертвецы не способны умереть по-настоящему и вынуждены, выброшенные из звездолетов, вечно скитаться в далекой безбрежной тьме. Корабли, сотворенные людьми, могут скользить в пустоте, над ней и сквозь нее, и все это по-разному вредно, но всегда омерзительно — особенно третье, потому что возвращаются всегда чаще копии, чем оригиналы. А иногда в бездонной глубине между звездами встречаются суда, которые никто не сотворял — эти самые худшие.