Возлюбленный брат мой

Влад выпрямился, стараясь придать себе больше роста — в свои четырнадцать он был ниже Мехмеда, хоть тот и младше его на год. Бросил, небрежно цедя слова, стараясь, чтобы на лице отражалось лишь ленивое безразличие:

— Тогда и Раду остается. Негоже младшему брату идти без старшего. Иди сюда, Раду. Нам не нужны его подачки…

— И сердце споткнулось, натолкнувшись на смущенный, но упрямый взгляд младшего брата.

— Ты сам виноват, Влад! — голос Раду ломался от волнения и возмущения, мальчик сам себя подхлестывал, чтобы не испугаться и не передумать.

— Не стоило тебе так себя вести! Потому-то тебя и не зовут больше. А я не хочу из-за твоего дурного нрава постоянно сидеть в крепости! Пойдем, Мехмед. — взгляд, который он бросил на принца, совсем не понравился Владу. В нем сквозило неприкрытое восхищение, чуть ли не преклонение. А когда тот покровительственно положил руку Раду на плечо, притянув мальчишку к себе и торжествующе глядя на Влада, парень почувствовал, что готов вцепиться ему в глотку голыми руками. Как жаль, что им запретили носить оружие. Как хорошо, что запретили. Иначе за прошедшие месяцы он хоть раз, да не удержался бы.

Влад не знал, сколько времени провел, глядя в закрывшуюся за ними дверь, стараясь изгнать из памяти выжженную на сетчатке глаз картинку — смуглый, не по годам возмужавший Мехмед, и льнущий к нему Раду, светленький, голубоглазый, слабый. Смотрящий на этого турка так, как никогда не смотрел на него, на своего старшего брата. Влад скрипнул зубами, и нервно заходил по комнате выделенной им в крепости Эгригез. Пнул попавшую под ноги подушку и снова замер, кусая губы. Раду всегда был странным, больше похожим на девчонку. Ему не нравились шумные и грубые забавы и драки, которые устраивали Мирча, Влад.

и прочие мальчишки. Он предпочитал сидеть в своей комнате, читать или рассматривать украшения боярыни. Он, конечно, был мелкий, но не настолько же! Он и лошадь выбрал себе смирную и спокойную, даже не попытавшись приучить одного из великолепных полудиких жеребцов, подаренных им отцом. И как… как теперь должен Влад заботиться о нем, если Раду сам предпочитает идти на пирушку и на соколиную охоту с этим сыном шакала! Если он просто не понимает, почему нельзя этого делать!

Дикий, исполненный животного ужаса и боли вопль пронзил неподвижное голубое небо. Потом еще и еще раз. Совсем скоро в этих криках не осталось ничего человеческого. Хриплый безумный вой то затихающий, то вновь вверчивающийся в уши. Влад оскалился и забарабанил в дверь. Лязгнул засов.

— Я хочу посмотреть на казнь.

— Надменно бросил он стражнику. В этой просьбе пленникам не отказывали никогда. Раду предпочитал сворачиваться клубком на ложе, затыкая уши подушками, и вздрагивая всем.

телом, а вот Влад, напротив, шел на крепостную стену, откуда был прекрасный вид на внутренний двор. Для него самым страшным было — не знать, что происходит. Самое кровавое зрелище было лучше неизвестности. Если казнили турка-преступника, то Влад скалился, воспитывая в себе радость от того, что еще одним врагом стало меньше, если же пленного православного воина — молился за его душу, искренне веря, что мученики, принявшие смерть за веру, попадают на Небеса.

Турки косились на заложника, внимательно и жадно наблюдавшего за каждой казнью, и обходили его стороной.

Раду вернулся только через два дня. Раскрасневшийся, счастливый. С целым ворохом новостей. И замер, натолкнувшись на мрачный взгляд брата. Влад дождался, когда за спиной мальчишки привычно лязгнет засов, и поманил к себе. Смотрел, как тот приближается нога за ногу, явно через силу, но не смея ослушаться. Чувствовал, как закипает в крови черное бешенство. Вчера и сегодня одного за другим казнили двух христиан. Одного посадили на кол, со второго медленно содрали кожу. Второй умер быстрее, первый кричал несколько часов без перерыва, а Влад смотрел на него со стены, пока тот не затих окончательно. В глазах потемнело, а в следующий миг Влад обнаружил себя уже сидящим верхом на Раду, которого он умудрился сбить с ног и повалить на пол. Яростно глядя в испуганные голубые глаза, Влад не говорил, а шипел, вколачивая каждое слово в застывший воздух.

— Ты что, не понимаешь? Раду, они враги. Турки. Они убивают наш народ. Они с ног до головы в крови христиан. Все они, каждый из них! Они звери. Как ты можешь вот так ходить развлекаться с тем, кто станет их султаном? Кто поведет их снова и снова убивать нас! Ты хочешь стать предателем! Предать наш народ? Предать отца и брата! Тогда я убью тебя собственными руками!

— Дурак! Пусти!

— Раду заплакал и забился в его хватке.

— Пусти меня! Это ты — зверь! И ты, и брат, и отец! И все бояре! Вы только и знаете, что драться! Кровь! Кровь! Ненависть! Не хочу! Я не хочу так!

— Мальчишка кричал, уже не помня себя, позабыв о страхе, о том, что старший брат может побить его за такие слова.