Картина из прошлого

— клиент оказался человеком властным и не желающим слышать пререкания. Эндрю это устраивало, — он уже устал подбирать слова, чтобы упаси боже, обидеть очередного клиента. К тому же это была ночь, когда у него в прямом смысле вырвали бутылку из рук, и если они хотят от него прямого мнения — что ж, они получат его с лихвой.

— Пожалуй, здесь тактичнее было бы обратить внимание не на содержание, сколько на форму, стиль и умение в хаосе красок показать самое главное.

— Полагаю, в главном Вы видите свет?

— Не только. Разумеется, игру света у него не отнять, но главное, всё же не это. Экспрессия не может быть абсурдной. Для неё нужны не просто яркие краски, но и то, что выхватывает глаз в этом хаосе. Акцент. Как красное солнце во впечатлении или белесая внутренняя сторона Маннпорта на фоне его тёмных обводов. Именно эти штрихи передают настроение картины.

— Вы так считаете?

— Это всего лишь мой взгляд.

— Разумно ли сказать, что это исключительно субъективный взгляд?

— Пусть так, однако, какое это имеет отношение к Моне?

— Вы правы — никакого. Просто вопрос. Просто ответ.

— Между прочим, нас не представили — Эндрю Ра…

— Не желаю знать Ваше имя, ровно, как и Вам не к чему знать моё. Вы — художник, мне этого достаточно, если Вам жизненно необходимо обратиться ко мне, можете сразу говорить по сути, минуя лишнюю формальность.

Он не был похож на тех клиентов, с кем Эндрю доводилось общаться. Он привык к лицемерам подобным Джо ДеРоссо, или франтам, как покойный Кент Джованни, всю жизнь требующий именовать его «Signore» хотя имя, данное ему родителями, сменил без зазрения совести. Но этот тип определённо пытается переплюнуть их всех. Он не пытался быть надменным, эта черта была частью его самого, и прямые черты его лица словно уточняли, что и правда я не кажусь крутым, я, сука, крутой и есть.

— Зачем это всё Вам? — словно невзначай спросил Эндрю.

Незнакомец не ответил, а лишь махнул рукой, подзывая художника к одной из серии картин, что изображали природу вокруг какого-то старинного замка.

— Что скажите об этой картине?

Сороковой, а может, и пятидесятый размер полотна сразу бросался в глаза. Но не только это. Было в картине что-то неуловимое, словно движение одной травинки на мёртвой и серой мраморной плитке. Ему захотелось отвернуться от неё, но профессиональный нрав требовал глядеть на неё, всё больше и больше погружаясь в запретную явь картины.

— Всё, что я мог бы сказать о Моне, применимо и к этой картине, за исключением, пожалуй…

— Чего же?

— Противопоставления.

— Поясните.

— Здесь нет теней, хоть картина и насыщена яркими красками.

— Правда? И что ж с того?

— Импрессия всегда находится на стыке противопоставлений. Свет и тень, ветер и гордая осанка. Тут перенято освещение, но, — художник замер, затем подошёл ещё ближе, — замок рисовали ночью. А одинокие блики от окон — от факела на заднем плане. Ведь так? Но почему?

— А как Вы считаете?

Эндрю задумался, повернул голову к окну, за которым кружилась метель, затем опять перевёл взгляд к картине.

— Чтобы художника ничего не отвлекало? Или никто. Однако, ночью труднее ориентироваться в… да во всём. Экспозиция, цвета, пропорции… Возможно ночью рисовался набросок, а остальное наносилось отдельно… с фотографии или может по памяти.

Заказчик некоторое время смотрел на художника.

— Похоже, Вас не зря рекомендовали. Я должен извиниться. Я проверял Вас.

— Меня?

— Я не был уверен, что Вы подходите.

— Подхожу для чего?

— Видите ли, — голос незнакомца стал мягче, — Вы правы. Этот замок был запечатлен ночью. Мною. Очень давно. В память. Однако, как вы сказали, в нём чего-то нет. Несмотря на яркие краски, он сер… безжизненный.

Европеец положил руку на полотно и так застыл.

— У меня для Вас есть предложение.

— Какое?

— Сделайте полотно живым.

— Чего? Я…

— Цену можете не озвучивать.

— Любая цена будет оплачена лично. Никаких переводов и банков.

— Право, я ценю Ваше предложение, но…

— У Вас сутки. Десять тысяч вечноцветущих долларов. Уверен, Вы найдёте им применение.

— Это… чересчур.

— Мало?

— Нет. Разумеется, нет. Просто картина…

— Что с ней? Она слишком плоха для Вас? — глаза автора впились в Эндрю, и хоть в них не читалось ничего, тот понимал, что глаза — это ширма, а вот то, что она скрывает — может быть не безопасно для него.

— В том то и дело, что картина прекрасна по-своему. Да, она лишена ярко выраженной экспрессии, но в остальном она выполнена прекрасно.

— Лишена? — автор сделал два шага назад к картине, затем медленно запустил правую руку во внутренний карман пиджака, вынул длинный и узкий кинжал, более походящий на шило и нарочито медленно развернулся.