Картина из прошлого

Всего два взмаха руки. Быстрые, словно удар молнии, чудовищные, как пасть разъярённого бенгальского тигра. Взмах, как укол в сердце, ещё взмах — укол в висок. Мир раскололся.

— Нет! Что вы, — художник с круглыми от удивления глазами, смотрел, как незнакомец кромсает картину в клочья. Удар, ещё один, прямой влево, наискось и снова.

— Остановитесь! — не думая о последствии Эндрю схватил безумца за плечо.

Мгновение, всего одно и кинжал застыл в дюйме от правого глаза художника. Его шея была сдавлена стальными тисками пальцев. Хватка была не смертельной, но художник чувствовал всем нутром, что будь у его оппонента желание его убить, тот мог бы обойтись и без кинжала. И тут художник взглянул тому в глаза — сердце замерло, и мурашки забегали по спине. Глаза незнакомца вдруг ожили. И если выражение его лица оставалось неизменным, глаза горели адским огнём.

Когда-то давно, ещё в институте Эндрю решил переписать картину битвы святого Михаила с дьяволом на свой лад, так как дьявол на картинах авторов прошлого был скорее карикатурным, нежели страшным. И тогда он всё искал, какими глазами наделить своего протагониста. И именно сейчас он понял, что лучшей кандидатуры для этого он уже никогда не увидит.

Европеец говорил медленно и монотонно, словно сдерживая в себе какую-то невероятную силу, бурлящую в нём и ждущую повода вырваться. Хотя лицо его всё так же не выражало ничего, голос отдавал злобой, и он эхом отражался от стен, потолка и пола, звенел в ушах, и сверлом впивался в разум.

— Мне казалось, мы поняли друг друга.

— В… вы, — Эндрю пытался говорить, но стальная хватка не давала произнести и звука.

— Чтобы сразу поставить все точки над и. Я презираю Вас, и ваше красноречивое лепетание. Вы — не что иное, как корм. Тлен, приходящий и уходящий. То, что вы ещё живы, никоим образом не даёт Вам права считать себя равным мне. Тем более — касаться меня. Пока что Вам благоволит судьба, пока что.

На последнем слове он отшвырнул художника в сторону, с лёгкостью, с которой домохозяйка сметает пыль со стола, и довольно вовремя. Ещё пара секунд и бедняга мог бы задохнуться.

— Прошу прощения, — голос незнакомца изменился и стал опять учтивым, — мне следовало с самого начала предупредить Вас о желательном поведении. Знаете, а я ведь, не смотря ни на что, Вам завидую. И поверьте мне, такой чёрной завистью, о которой Вы не способны и помыслить. У вас правда есть ангел-хранитель, — он улыбнулся диким оскалом.

— Зачем? — никак не мог прийти в себя Эндрю, ему почудилось нечто странное в этом оскале, но эту мысль он на всякий случай отбросил.

— Что Вы почувствовали?

— До или после ваших… объятий?

— Изволите шутить? Что ж, вот Вам такая шутка — если откажетесь от моего предложения — умрёте. Это факт. Тут вопрос лишь, как Вы ранее выразились — в форме, а не в содержании. И, разумеется, во времени.

— Страх.

— Интересно. Сколько себя помню, страх у меня ассоциировался чуть иначе. За кого же Вы испугались?

— Не знаю… наверное, — художник замешкался, — Не знаю. Просто для меня картины, как живые существа. Бог дал жизнь нам, а мы в свою очередь создали их. Такая себе наследственность поколений.

— Вы понятия не имеете, о чём говорите, — визави пренебрежительно отвернулся к изуродованному полотну и закрыл занавеску.

— Вы спросили, что я чувствовал, я ответил, — ответил Эндрю, глазами выискивая — что он сможет использовать для защиты, если она будет нужна.

Рядом стояла увесистая подставка с вазой. Если огреть такой, с того спесь точно спадёт… Впрочем с этим типом такой фокус не пройдёт.

— Это то, что Вы желаете. Все Вы. Надменные черви, думающие, что какой-то клочок бумаги и разноцветная мазня способны обмануть забвенье. Как и вера в доброго старика, которому не всё равно какой рукой вы креститесь.

Всё это он говорил спокойным голосом, не смотря в сторону художника.

— У Вас сутки. По их прошествии — я вас навещу.

— Но, — попытался было вставить слово Эндрю, но огромная кисть незнакомца легла тому на лицо. Сзади послышались шаги. Пол куда-то исчез, и он провалился в тёмную бездну. Откуда-то издали слышался визг тормозов и нервные крики, но вокруг него была тьма. Движения его были медленными и инертными. Мимо, то рядом, то вдали проносились красивые полотна. На них была изображена его жизнь. Кадры юности и детства. Затем где-то рядом прозвучал женский крик и тьму рассеял яркий янтарный свет, словно миллионы костров всполохнули вокруг него. Теперь он не парил — он был привязан к дереву. Верёвки были вдавлены в тело, но боли он не ощущал. Был лишь гнев и ярость. Ярость от того, что происходило перед его глазами. Огромный костёр — он питал его, давал ему силы жить, нашептывал страшные тайны мира смерти. Но взамен всего этого он забирал у него сердце, он сжигал его прямо в груди.