Как много в этом слове тайного, глубинного смысла… Но что стоит за его притягательным сиянием, и какова цена его обманчивой лаконичности? Как долго будет продолжаться балансирование на острие, и что находиться там, на другом краю невидимой оси бытия?
Добавить в моё избранное
91 мин, 7 сек 8771
Анри фон Маер — вампир. Он не желал такого существования, но принял правила игры, покорившись отцовскому Праву Крови. Его полное перерождение — не мгновенное падение бессмертной души, а длинный путь продолжительностью в человеческий век, в финале которого осталась лишь пустота… и расстояние до нового горизонта, видимого с высоты полета птицы.
Глава 1.
Корявые ветви.
1821 год. Франция.
Появился я на свет в ту радостную пору, когда виноградная лоза, ожив после зимних холодов, преображается яркой зеленью молодых побегов и листьев. Она, несмотря на ежегодную обрезку, рвется к жизни с такой быстротой и рвением, что невольно вызывает восхищение. Стремится к небу, цепляясь за любую доступную опору — вот то, чему стоит поучиться у этих тонких гибких прутьев, все старания которых сводятся к возможности удержать и насытить будущие тяжелые гроздья сочных сладковато-терпких ягод. Тот, кто берет от жизни многое, должен уметь отдавать еще больше. Виноград это умеет. А мы, существа разумные? Боюсь, далеко не все.
Три поколения семьи Болеви занимались виноделием в долине Роны, и я совместно с двумя старшими сыновьями должен был по всем законам жанра продолжить эту устоявшуюся традицию. Натан и Жюль — крепкие, коренастые парни-погодки, очень походя на главу семейства всем, даже цветом смоляных волос, служили ему надежной опорой и в уходе за виноградником, и в сборе урожая, и в его переработке, и в продаже. Благодаря их общим усилиям наш дом не знал лишений, но…
Вообще-то, существовало два «но». Первым была наша сестра Розали — самая старшая и, подозреваю, самая бедовая из всех отпрысков Болеви. В семнадцать лет она довольно резво выскочила замуж за одного безызвестного актера, бродячая труппа которого гастролировала в близлежащем городке. Поднятая подобным поступком буря была огромна: отец обещал пристрелить свежеиспеченного зятя из собственного покрытого ржавчиной карабина, мать беспрестанно голосила, жившие в ближайшем селении родичи кто с укором, а кто и с сочувствием качали головами, я же… А я ничегошеньки предосудительного не делал, поскольку только-только успел родиться и о всех вышеупомянутых событиях узнал гораздо позже от своих же говорливых родственников, любивших посидеть холодным зимнем вечером возле нашего камина, дегустируя по ходу красное молодое вино последнего урожая.
О чем это я? Ах, да. Розали… Ветреница бросила отчий дом, укатив с муженьком в неопределенном направлении во имя служения привередливой Мельпомене. Сколько длилась подобная кочевая жизнь, точно не знаю, но подозреваю — годиков этак пять. Потом на смену вечно ноющему Ромео пришел страстный Дон Жуан из конкурирующей организации, то бишь актер еще одного погорелого театра. Но и эта песня была недолгой: прошел сезон-другой, и под звон битой посуды да ревнивые угрозы супруга Розали собрала свои скудные пожитки и направилась не куда-нибудь, а в Париж. Несчастные родители смирились с ветреностью дочери лишь тогда, когда ее третьим по счету избранником оказался один многоуважаемый тенор из Парижской оперы.
Странное дело: чем лучше налаживались дела у сестры, тем меньше писем она писала домой. Когда ласточки Розали стали сопровождать только тождественные даты, мне, ни разу ее не видевшему, уже стукнуло то ли восемь, то ли девять. В противовес братьям я тогда представлял собой сплошное недоразумение, являясь вторым «но» и корявой ветвью семейного древа, ведь мало того, что оказался нежданным поздним ребенком — матери на момент моего рождения почти исполнилось тридцать восемь, — так еще и умудрялся все время болеть, заставляя ее ночи напролет просиживать возле моей постели. Одним словом, не ребенок, а хиленький заморыш, проблем от которого было гораздо больше, чем проку.
Единственное, что мне хорошо давалось — это учеба в церковно-приходской школе. Потому судьбу мою предопределили заранее, еще до того, как я сам смог что-либо возразить: раз негоден к физической работе, должен компенсировать это своим служением на духовном поприще. Направить младшего сына в священники всегда было делом благочестивым, потому родители нисколечко не сомневались, отсылая меня в старинный и уважаемый иезуитский колледж священного города Вьен. Впрочем, я тоже не очень-то сопротивлялся подобному развитию сценария: похныкал немного — и дело с концом. В одиннадцать лет мало что понимаешь… да и мало что можешь предпринять, особенно когда дело касается таких незыблемых вещей, как родительская воля и вера в Господа.
Нужно сказать, что при церкви жилось вообще-то неплохо. Кормили детвору не скупясь — благо был свой огород и большой сад, учли на совесть, воспитывая и разум, и дух, да и о теле не забывали, заставляя работать по очереди на упомянутых земельных угодьях. Но главной моей радостью в те годы смиренного отрочества и полного пансиона была старая монастырская библиотека.
Глава 1.
Корявые ветви.
1821 год. Франция.
Появился я на свет в ту радостную пору, когда виноградная лоза, ожив после зимних холодов, преображается яркой зеленью молодых побегов и листьев. Она, несмотря на ежегодную обрезку, рвется к жизни с такой быстротой и рвением, что невольно вызывает восхищение. Стремится к небу, цепляясь за любую доступную опору — вот то, чему стоит поучиться у этих тонких гибких прутьев, все старания которых сводятся к возможности удержать и насытить будущие тяжелые гроздья сочных сладковато-терпких ягод. Тот, кто берет от жизни многое, должен уметь отдавать еще больше. Виноград это умеет. А мы, существа разумные? Боюсь, далеко не все.
Три поколения семьи Болеви занимались виноделием в долине Роны, и я совместно с двумя старшими сыновьями должен был по всем законам жанра продолжить эту устоявшуюся традицию. Натан и Жюль — крепкие, коренастые парни-погодки, очень походя на главу семейства всем, даже цветом смоляных волос, служили ему надежной опорой и в уходе за виноградником, и в сборе урожая, и в его переработке, и в продаже. Благодаря их общим усилиям наш дом не знал лишений, но…
Вообще-то, существовало два «но». Первым была наша сестра Розали — самая старшая и, подозреваю, самая бедовая из всех отпрысков Болеви. В семнадцать лет она довольно резво выскочила замуж за одного безызвестного актера, бродячая труппа которого гастролировала в близлежащем городке. Поднятая подобным поступком буря была огромна: отец обещал пристрелить свежеиспеченного зятя из собственного покрытого ржавчиной карабина, мать беспрестанно голосила, жившие в ближайшем селении родичи кто с укором, а кто и с сочувствием качали головами, я же… А я ничегошеньки предосудительного не делал, поскольку только-только успел родиться и о всех вышеупомянутых событиях узнал гораздо позже от своих же говорливых родственников, любивших посидеть холодным зимнем вечером возле нашего камина, дегустируя по ходу красное молодое вино последнего урожая.
О чем это я? Ах, да. Розали… Ветреница бросила отчий дом, укатив с муженьком в неопределенном направлении во имя служения привередливой Мельпомене. Сколько длилась подобная кочевая жизнь, точно не знаю, но подозреваю — годиков этак пять. Потом на смену вечно ноющему Ромео пришел страстный Дон Жуан из конкурирующей организации, то бишь актер еще одного погорелого театра. Но и эта песня была недолгой: прошел сезон-другой, и под звон битой посуды да ревнивые угрозы супруга Розали собрала свои скудные пожитки и направилась не куда-нибудь, а в Париж. Несчастные родители смирились с ветреностью дочери лишь тогда, когда ее третьим по счету избранником оказался один многоуважаемый тенор из Парижской оперы.
Странное дело: чем лучше налаживались дела у сестры, тем меньше писем она писала домой. Когда ласточки Розали стали сопровождать только тождественные даты, мне, ни разу ее не видевшему, уже стукнуло то ли восемь, то ли девять. В противовес братьям я тогда представлял собой сплошное недоразумение, являясь вторым «но» и корявой ветвью семейного древа, ведь мало того, что оказался нежданным поздним ребенком — матери на момент моего рождения почти исполнилось тридцать восемь, — так еще и умудрялся все время болеть, заставляя ее ночи напролет просиживать возле моей постели. Одним словом, не ребенок, а хиленький заморыш, проблем от которого было гораздо больше, чем проку.
Единственное, что мне хорошо давалось — это учеба в церковно-приходской школе. Потому судьбу мою предопределили заранее, еще до того, как я сам смог что-либо возразить: раз негоден к физической работе, должен компенсировать это своим служением на духовном поприще. Направить младшего сына в священники всегда было делом благочестивым, потому родители нисколечко не сомневались, отсылая меня в старинный и уважаемый иезуитский колледж священного города Вьен. Впрочем, я тоже не очень-то сопротивлялся подобному развитию сценария: похныкал немного — и дело с концом. В одиннадцать лет мало что понимаешь… да и мало что можешь предпринять, особенно когда дело касается таких незыблемых вещей, как родительская воля и вера в Господа.
Нужно сказать, что при церкви жилось вообще-то неплохо. Кормили детвору не скупясь — благо был свой огород и большой сад, учли на совесть, воспитывая и разум, и дух, да и о теле не забывали, заставляя работать по очереди на упомянутых земельных угодьях. Но главной моей радостью в те годы смиренного отрочества и полного пансиона была старая монастырская библиотека.
Страница 1 из 26
