Высота

Был свидетелем взлета и падения Бонапарта. Едва без значимых материальных потерь пережил Июльскую революцию. За мной закреплена ложа в Королевской академия музыки и танца. Я вхож в Парижскую медицинскую академию со всеми вытекающими из этого последствиями — ты ведь понимаешь, о чем я? При этом не меняюсь внешне и всегда полон сил. Ты не находишь, что со стороны это выглядит более чем странно?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

— Прятаться я не намерен — доля затворника пресна и жалка. И мне надоели уже вошедшие, похоже, в привычку французов революции — с практической точки зрения они порядком бестолковы. Я люблю свою личную свободу и старые порядки, а потому должен уехать. Пока в Австрию — политические взгляды тамошнего канцлера — князя Клеменса Меттерниха мне приходятся по нраву. Тебя же оставляю здесь хозяйничать от своего имени.

— Но у меня нет опыта.

Барон усмехнулся и похлопал меня по плечу:

— Верно, нет. Но ты, мой мальчик, осторожный, серьезный и вдумчивый. Даже, пожалуй, слишком — не игрок, не гуляка, просто был бы святым, кабы не клыки, а? Ну-ну, не хмурься! Вот я в твоем возрасте… А, впрочем, не будем обо мне. Главное не трусь — со мной можно свободно вести переписку. К тому же тебе будут помогать мои поверенные. А если ты что-то напортачишь — со временем научишься и исправишь. Времени у тебя для самосовершенствования будет предостаточно — уж поверь мне.

— Когда вы уезжаете?

— Через три дня. В дорогу беру только самое необходимое. Со мной отправляется Марсель — он отличный слуга, к тому же неговорлив. А еще Агнис. Надеюсь, австрийский замок ей понравится, а минеральные воды поправят здоровье.

— К чему ее срывать с места? Чужая страна, чужой язык. И что скажут родные Агнис?

— У Агнис уже нет семьи. Ее мать умерла в прошлом году. Ты не знал? Странно, мне казалось, вы больше общаетесь. Признаться, было время, когда я боялся, кабы ты не передумал и сам не положил на нее взгляд. Но тебя, видать, твои иезуиты готовили в чин самого Папы, а потому накрепко отбили охоту в телесных утехах. Кстати, ты видел новенькую Мари? Хороша, правда?

— Она порядочная девушка.

— Все они порядочные — до поры до времени. А потом получают в подарок пару безделушек, надумают себе невесть что, и, пожалуйста, — оказываются аккурат в твоей постели, стыдливо прикрывая простыней округлые прелести.

Глава 9.

Женская солидарность.

Став хозяином огромного дома и собственником винных складов, лесопилок и ювелирных мастерских, разбросанных по всей Франции, я сперва не знал ни минуты покоя. Пока прошла инспекция всех предприятий, миновало пять месяцев беспрестанных поездок, обремененных осенними дождями и неожиданно ранней снежной зимой. А потом были кипы бумаг, стопки отчетных книг и вереница проверяющих с разных инстанций. Каждый третий посетитель — будь-то проситель или служащий, испытывали меня на прочность. Каждый второй решал для себя, из какого теста слеплен новый хозяин и можно ли меня ободрать как липку. И при всем этом абсолютно каждый уверял в своей преданности. Одним словом, я оказался в настоящем аду, за который каждое утро не забывал молча поминать отца.

Когда дела пришли в относительный порядок, и я после всей волокиты смог вернуться в Париж, то испытал такое облегчение, словно родился вновь. В особняке оказалось необычайно пустынно — почти все слуги были распущены по домам. Лишь садовник, конюх, экономка и новая горничная остались смотреть за порядком. Я, наконец-то, смог уединиться, проводя дни напролет в библиотеке или кабинете. Но даже тогда мне редко случалось читать интересную книгу или альманах — корреспонденция с деловой перепиской занимала львиную долю моего времени. К тому же каждым вечером мне приходилось выходить на темные парижские улицы в поисках новых жертв своей темной природы.

По истечении нескольких недель после возвращения меня определенно стала настораживать реакция Мари на мое присутствие. Стоило только войти в комнату, где она занималась уборкой — и девушка на несколько секунд замирала, будто затравленный зверек. При разговоре она прятала глаза и бледнела, словно ей вот-вот станет дурно, а потом беззвучно ускользала с поля зрения, что тот призрак. Наконец, мое терпение лопнуло, и я вызвал в кабинет экономку для серьезного разговора. Дело обстояло вечером, как раз перед тем, когда нужно было отправляться на охоту. Голод был не слишком сильным, но достаточным для того, чтобы черты моего лица немного заострились, глаза запали, а их цвет стал на оттенок темнее.

— Проходите, мадам Бернар, и присядьте на минутку.

— Да, месье, — экономка — женщина уже в годах — после реверанса несмело просеменила к софе возле окна.

— Что прикажете?

— Напомните, пожалуйста, как долго вы работаете у моего отца?

— Почти двадцать лет, месье.

— Насколько знаю, он вам доверяет и считает разумной женщиной.