Как много в этом слове тайного, глубинного смысла… Но что стоит за его притягательным сиянием, и какова цена его обманчивой лаконичности? Как долго будет продолжаться балансирование на острие, и что находиться там, на другом краю невидимой оси бытия?
Добавить в моё избранное
91 мин, 7 сек 8792
Мари продолжала жить в наших сыновьях и дочерях, и я старался быть более человечным уже ради них. Но из-за своей неувядающей молодости не мог долго называться их отцом. Повзрослевшим детям я все так же оставался другом и советчиком, но… Вскоре стало возможным только издали наблюдать за их жизнями, радуясь созданию семей, рождению у дочерей собственных детей. Их домочадцы не были посвящены в суть моей природы, потому пришлось перевоплотиться в какого-то непонятного дядюшку, который жил где-то далеко, но, если выпадали у кого жизненные трудности, обязательно приходил на помощь.
Где-то лет десять после кончины жены я хранил ей верность, не представляя себе другой женщины в своей постели. Потом плотские желания взяли верх, и я начал заводить короткие интрижки, не подпуская, впрочем, избранниц ни к своему сердцу, ни к своей тайне, ни к своей семье. Оттого мачехи у моих детей не было никогда. Но были моя любовь и материальная независимость — предприятия, полученные когда-то от отца, мне удалось сохранить и развить, а когда пришло время — большую часть передать им в наследство. Барон сперва сопротивлялся этому намеренью, понимая, что в результате теряет право собственности раз и навсегда. Но упрямство его поколебалось благодаря вспыхнувшей на французских виноградниках эпидемии мучнистой росы, а позднее — и нашествии американской филлоксеры. Потом отца разгорячил 1870 год, когда Наполеон III развязал краткую и бесславную войну с Пруссией, а новая революция — Парижская Коммуна — окончательно разозлила. Утомившись считать убытки, он всердцах проклял нерадивую Францию, опечатал все погреба с остатками лучших вин и уехал в родную победоносную объединенную Германию. Я же остался решать возникшие проблемы и помогать собственным сыновьям и зятьям спасать то, что еще можно было спасти.
Несмотря на многочисленные испытания и потрясения, Бог миловал моих детей, дав им прожить хорошие жизни. Они, разлетевшиеся в молодости по всей стране, все перешагнули рубеж ХХ века и героически встретили Первую мировую войну, но потом, словно осенние листья, стали друг за другом уходить. Виной этому были не так артиллерийские обстрелы немцев и лишения военных дней, как тяжесть прожитых лет и осознание того, что их привычный мир, обвитый виноградной лозой и вскормленный ее соком, катастрофически изменился. За неполные два года я потерял их всех. Последним был Жан… После похорон, на которых меня никто не узнал, я воротился домой, отпустил слугу, заперся в своей спальне и долго рассматривал семейные фотокарточки, не проронив при этом ни слезинки. Кроме непереносимой душевной боли, меня мучила ужасная жажда — до похорон я не питался трое суток и был на пределе физического истощения. Но исправлять ситуацию не хотел, а потому устало опустился в кресло, безучастно ожидая прихода голодной смерти. В таком состоянии я провел еще три дня в сознании и несколько — без него, потеряв почти половину собственного веса и практически полностью свой облик.
Отец, который случайно прочитал некролог о смерти внука в какой-то газете — благо выписывал их даже из многострадальной Франции — выбил двери вначале моего дома, а потом и спальни на седьмые сутки этого добровольного затворничества. Поскольку я не реагировал на принесенную охлажденную кровь, он отпаивал меня своей собственной, от которой я и полумертвый не мог отказаться. Вот так, под стук его сердца в своих висках и далекие залпы артиллерийских орудий я распрощался с остатками человечности и собственной воли, став тем, кем давно хотел видеть меня барон — послушным верным псом.
Глава 15.
Полунемец-полуфранцуз.
Пока во Франции я вначале строил семейное счастье, а потом собирал его осколки, барон Генрих фон Маер колесил по всей неспокойной Европе, где державы так же часто меняли свои названия и границы, как и он — свои имена. В 1912 году отец неожиданно женился на юной венгерке дворянского происхождения и, позабыв о своих вольных привычках, надолго обосновался в родном Берлине, где специально для молодой жены приобрел помпезный дом в стиле барокко. Именно туда он и приволок после мое тело, которое по каким-то странным причинам все же жило, лишившись души, желаний и стремлений.
На заре новой семейной жизни барона Германская империя, укрепленная под чутким руководством покойного Бисмарка и отрастившая зубы по велению императора Вильгельма, была в политической изоляции, но страдала от переизбытка территориальных амбиций. Ей вторила Австро-Венгрия, боявшаяся потерять то, что уже сумела проглотить ранее. Во многих державах на таком фоне стали слышны скрежеты оружия и призывные ратные речи. Немало дров в кострище будущей страшной войны подкидал и Николай ІІ, плотоядно поглядывавший на просторы уже порядком ослабленной Османской империи.
Накал страстей на почве внешнеполитической жадности и беспринципности наконец вылился в глобальную войну, которая сожрала не только миллионы невинных жизней, но и те империи, что ее породили.
Где-то лет десять после кончины жены я хранил ей верность, не представляя себе другой женщины в своей постели. Потом плотские желания взяли верх, и я начал заводить короткие интрижки, не подпуская, впрочем, избранниц ни к своему сердцу, ни к своей тайне, ни к своей семье. Оттого мачехи у моих детей не было никогда. Но были моя любовь и материальная независимость — предприятия, полученные когда-то от отца, мне удалось сохранить и развить, а когда пришло время — большую часть передать им в наследство. Барон сперва сопротивлялся этому намеренью, понимая, что в результате теряет право собственности раз и навсегда. Но упрямство его поколебалось благодаря вспыхнувшей на французских виноградниках эпидемии мучнистой росы, а позднее — и нашествии американской филлоксеры. Потом отца разгорячил 1870 год, когда Наполеон III развязал краткую и бесславную войну с Пруссией, а новая революция — Парижская Коммуна — окончательно разозлила. Утомившись считать убытки, он всердцах проклял нерадивую Францию, опечатал все погреба с остатками лучших вин и уехал в родную победоносную объединенную Германию. Я же остался решать возникшие проблемы и помогать собственным сыновьям и зятьям спасать то, что еще можно было спасти.
Несмотря на многочисленные испытания и потрясения, Бог миловал моих детей, дав им прожить хорошие жизни. Они, разлетевшиеся в молодости по всей стране, все перешагнули рубеж ХХ века и героически встретили Первую мировую войну, но потом, словно осенние листья, стали друг за другом уходить. Виной этому были не так артиллерийские обстрелы немцев и лишения военных дней, как тяжесть прожитых лет и осознание того, что их привычный мир, обвитый виноградной лозой и вскормленный ее соком, катастрофически изменился. За неполные два года я потерял их всех. Последним был Жан… После похорон, на которых меня никто не узнал, я воротился домой, отпустил слугу, заперся в своей спальне и долго рассматривал семейные фотокарточки, не проронив при этом ни слезинки. Кроме непереносимой душевной боли, меня мучила ужасная жажда — до похорон я не питался трое суток и был на пределе физического истощения. Но исправлять ситуацию не хотел, а потому устало опустился в кресло, безучастно ожидая прихода голодной смерти. В таком состоянии я провел еще три дня в сознании и несколько — без него, потеряв почти половину собственного веса и практически полностью свой облик.
Отец, который случайно прочитал некролог о смерти внука в какой-то газете — благо выписывал их даже из многострадальной Франции — выбил двери вначале моего дома, а потом и спальни на седьмые сутки этого добровольного затворничества. Поскольку я не реагировал на принесенную охлажденную кровь, он отпаивал меня своей собственной, от которой я и полумертвый не мог отказаться. Вот так, под стук его сердца в своих висках и далекие залпы артиллерийских орудий я распрощался с остатками человечности и собственной воли, став тем, кем давно хотел видеть меня барон — послушным верным псом.
Глава 15.
Полунемец-полуфранцуз.
Пока во Франции я вначале строил семейное счастье, а потом собирал его осколки, барон Генрих фон Маер колесил по всей неспокойной Европе, где державы так же часто меняли свои названия и границы, как и он — свои имена. В 1912 году отец неожиданно женился на юной венгерке дворянского происхождения и, позабыв о своих вольных привычках, надолго обосновался в родном Берлине, где специально для молодой жены приобрел помпезный дом в стиле барокко. Именно туда он и приволок после мое тело, которое по каким-то странным причинам все же жило, лишившись души, желаний и стремлений.
На заре новой семейной жизни барона Германская империя, укрепленная под чутким руководством покойного Бисмарка и отрастившая зубы по велению императора Вильгельма, была в политической изоляции, но страдала от переизбытка территориальных амбиций. Ей вторила Австро-Венгрия, боявшаяся потерять то, что уже сумела проглотить ранее. Во многих державах на таком фоне стали слышны скрежеты оружия и призывные ратные речи. Немало дров в кострище будущей страшной войны подкидал и Николай ІІ, плотоядно поглядывавший на просторы уже порядком ослабленной Османской империи.
Накал страстей на почве внешнеполитической жадности и беспринципности наконец вылился в глобальную войну, которая сожрала не только миллионы невинных жизней, но и те империи, что ее породили.
Страница 22 из 26
