Высота

Для детей это был ужасный удар — они не только потеряли мать, но и того отца, которого знали. Словно замкнулся какой-то невидимый круг, время рвануло вперед, и я за считанные часы превратился в старика. Не телом, нет — душой.

Мы как-то пережили похороны, как-то перетерпели первые недели… Потом все поочередно разъехались: подавленные Даниэль и Жан были вынуждены вернуться к учебе, серьезный и хмурый Лукас, видя мое полное безразличие, занялся делами, а беспрестанно плачущую Эмму забрала к своим родным погостить ее лучшая подруга. Я остался в одиночестве бродить по большому опустевшему дому, теряя счет времени и все больше замыкаясь в себе. Из этого состояния меня заставил выйти новый удар, обрушившийся на голову в середине зимы — тетя Ирен прислала письмо с вестью о тяжелом состоянии матери. Не медля ни секунды, я пустился в дорогу.

Руан встретил меня мокрым снегом и порывчатым ветром. Жилище тети нашлось быстро — деньги, что я регулярно высылал, позволили ее маленькой галантерейной лавке вырасти до размеров приличного дома мод. Обменявшись с постаревшей, но все еще энергичной тетушкой несколькими фразами приветствия, я зашел в комнату матери той тихой поступью, которая меня никогда не подводила во время охоты. Но сейчас Эмма Болеви услышала шаги и открыла глаза. Они единственные были теми прежними, которые я хорошо знал с самого своего рождения. Все иное в матушке переменилось до неузнаваемости. И причиной была не так старость, как страшная болезнь, пожирающая тело изнутри. Пожелтевшая сморщенная кожа обтягивала ее скелет с такой пугающей щепетильностью, что я мог увидеть очертания почти каждой истонченной косточки. Казалось, распухший живот, в котором росла коварная хворь, высосал из несчастной все жизненные соки.

— Кто это?— … Я.

— Анри? Это ты, сыночек?

— Да, матушка.

— Наконец-то! Как долго тебя не было. Подойди ближе, дай рассмотреть тебя.

На негнущихся ногах я подошел к постели больной и сел на ее краю. Трясясь в экипаже почти двое суток и делая остановки лишь затем, чтобы сменить лошадей, я желал одного — застать мать живой. Но мне даже в голову не приходило, что к краю жизни она подойдет в ясном сознании.

— Что с тобой стало, мальчик?

— Прошло много лет. Я изменился.

— Да, ты возмужал… Но что-то не так. Ты очень бледен и холоден.

— Это все усталость… Матушка?

— Анри, я не мать тебе, а бабка.

— Мне давно известна правда. Это неважно. Вы любили и воспитывали меня, как собственного сына, потому всегда останетесь для меня матерью, — испытывая жалость и нежность одновременно, я наклонился и поцеловал больную в лоб. Взгляд Эммы Болеви переместился с моего лица куда-то мимо, в видимую только ей пустоту:

— У тебя дыхание смерти, сынок. Я давно ее жду, как спасение от боли.

Все похолодело у меня внутри.

— Не нужно так говорить.

— Больше не осталось сил, Анри. Помоги мне.

— Я не могу.

— Можешь. Ты уже переступил грань, а за твоими плечами стоят тени, и клубится тьма. Еще одна кончина ничего не изменит.

Что испытывает грешник, когда ясно понимает о неизбежности расплаты? И то, что она приходит не только после смерти?

Как когда-то давно я взял руку матушки в свои ладони:

— У меня этой осенью умерла жена. Если ваши души встретятся, скажите ей, что я люблю и никогда не забуду. Вас обеих.

Ее кровь была горькой и терпкой, такой же, как и мои слезы. Когда я перестал слышать удары уставшего сердца Эммы Болеви, отнял от губ ее запястье и, скрывая следы своих клыков, вернул на место сползшую манжету сорочки… Спустя какое-то время подошла тетя и отвела меня в сторону, сочувственно что-то бормоча. Наверное, всему есть предел, даже внутренней агонии, потому я словно оглох, лишь наблюдая, но уже не участвуя в происходящем. Только разговор о предстоящих похоронах и приезде родственников привел меня в чувство — если слабое зрение подводило тетю Ирен, то уж Натан и Жюль наверняка озадачатся тем фактом, что их сорокасемилетний младший «братец» выглядит от силы на двадцать пять.

Потому, взявшись за организацию похорон, я попытался все сделать как можно быстрее — братья едва успели на саму церемонию. Мне же пришлось неожиданно исчезнуть, оставив вместо себя короткое спутанное письмо и кучу вопросов без ответов.

Глава 14.

По ту сторону жизни.

После смерти Мари и матушки я будто окаменел. Казалось, даже тень чувств уже никогда не возникнет в моем сердце. Но постепенно жизнь началась возвращаться благодаря детям. Все они были разными, но, немного перетерпев резкую боль утрат, в каждом я стал с терпкой тоской отчетливо замечать черты Мари. У Лукаса были ее губы и скулы, а у Эммы — ее глаза, нос, подбородок и копна темно-каштановых волос. Даниель унаследовала не только волосы матери, но и ее телосложение, а самый младший Жан — многие черты характера.