Высота

Но тогда небо миловало невинных, а заодно и меня — грешного. В какой-то момент мы с женой, стоя на коленях, оказались в теплой луже, пахнущей жизнью и материнским лоном.

— Давай, любимая, время пришло. Подсоби ему. Выталкивай дитя.

Скорчившись в моих объятиях из-за новых сильных потуг, Мари простонала:

— Мне нужно лечь.

— Нет. Не сейчас. Иначе они опять сдвинутся. Ты умница и все сделаешь так, как надо. Не бойся, я тебя придержу и приму ребенка.

Спустя бесконечно-долгие мгновенья Мари родила мне сына. Когда все собравшееся под дверью услыхали крик младенца, повитуха набралась смелости и заглянула в спальню. Увидев на моих руках ребенка, а на лице — растерянность, она взялась за свое дело, впрочем, не ропща больше на все мужское племя. Вскоре, самостоятельно сделав кувырок в чреве матери, у меня также родилась дочка.

Когда бледная Мари, покормив детей и облегченно вздохнув, уснула с улыбкой на губах, я второй раз после перерождения и первый — после женитьбы пошел в церковь.

Глава 13.

Каково падать с неба.

После рождения неразлучных непосед — Лукаса и Эммы, Мари еще два раза одаривала меня детьми: через три года родилась красавица Даниэль, а спустя еще два — крепыш Жан. Вспоминая ту пору своего супружества и отцовства, я до сих пор уверен, что никогда не был и, наверное, уже не буду таким счастливым. И пусть года незаметно, но неуклонно уносили в своем потоке жизни самых близких мне людей все дальше и дальше от моих берегов — я не роптал на судьбу, до поры храня в груди недалекоглядное человеческое сердце, способное радоваться даже малым крохам блаженства.

— Анри… Скоро будет 22 года, как мы вместе. Скажи, я очень изменилась?

Мари, вынырнув из моих объятий, откинула голову на подушку и сладко потянулась. Хотя в спальне стоял темно-серый предрассветный сумрак, я отчетливо различал каждую черточку такого любимого мной лица, каждый изгиб все еще по-девичьи стройного тела. А еще я видел сеточки мелких морщин возле огромных серо-голубых глаз и серебряные проблески в волнах роскошных каштановых волос. Видел, но не замечал.

— Ты все так же восхитительна, любовь моя, — выдохнул я, пытаясь возобновить свои любовные поползновения в сторону ее прелестей, упрятанных за тонким батистом ночной сорочки. Но у Мари, разбуженной смелыми ласками, было скорее игривое, чем романтическое настроение:

— Ты лжец, мой дорогой муженек. К тому же похотлив.

— И как ты живешь со мной все это время?

— Сама не знаю… Ой!

— Да?

— М-м-м… Анри Маер, и откуда только берется такое рвение?

— Всему виной твой запах.

— Правда?

— Угу. А еще…— … Ах!

— А еще твои замечательные длинные ноги и…

— Не останавливайся.

— И то, что находится несколько выше…

Когда, насытившись друг другом, мы затихли, за тяжелыми портьерами окон уже расцвел рассвет. Мари лежала у меня на плече, выводя пальчиком какие-то сложные узоры на моей груди.

— Анри?

— Гм?

— Как долго еще это будет между нами?

— Что? Любовь? Страсть?

— Да.

— Всегда.

— Нет. Я старею, а ты все так же молод и красив. Знаешь, вы вчера с Лукасом сидели за одним столом и перебирали бумаги, а я поймала себя на мысли, что с виду вы скорее братья… А когда мы с тобой идем по улице, наверное, многие думают, что мы…

— Мне все равно, что думают другие. Я люблю тебя, слышишь? И ничто в целом мире не сможет нас разлучить.

— Глупый, ты не знаешь, о чем говоришь.

Да, я действительно не знал. Не прошло и двух месяцев, как Мари не стало. Накануне Дня всех святых во время обычной верховой прогулки ее покладистая кобылка испугалась выскочившего из леса волка и понесла. Дикий галоп лошади оборвал неглубокий яр — высохшее каменистое русло какой-то древней реки. Кобыла сломала ногу, моя жена — шею. Я нашел их по запаху и следам спустя полчаса, после того как дочери, сопровождавшие мать на прогулке, но потерявшие ее, вернулись в панической спешке домой, наперебой крича и плача.

Тело Мари, отлетевшее от лошади на несколько метров в сторону, лежало в неестественной позе, а ее серо-голубые глаза смотрели в такого же оттенка небо с легким изумлением, которое почти растаяло за пеленой вечности. Ее руки были уже холодны, но губы еще хранили слабое тепло…

Я не помню, сколько просидел на земле, укачивая бездыханную Мари на руках, воя и рыдая от боли и отчаянья. Кажется, солнце неоднократно выглядывало из-за туч, опаляя меня своими лучами, но у меня не было ни сил, ни желания противиться столь жестокой смерти. Я эгоистично ее желал, позабыв о детях, об отце, обо всем на свете. Впрочем, осеннее светило было слишком слабым, а остаток дня — слишком коротким, чтобы лишить меня жизни. Потому пришлось убить искалеченную лошадь и нести тело Мари домой в вечерних сумерках, холодея сердцем с каждым тяжелым шагом.