Высота

Сперва у меня проскочила шальная мысль опрокинуть аэроплан — его устойчивость в воздухе была слабой, и даже небольшой наклон приводил к потере равновесия и грозил падением. Утрата самолета была пустяком в сравнении с обвинением в измене и конфискацией отцовских рудников. Но рухнуть с высоты полторы тысячи футов все же было рисковой затеей даже для живучего вампира, потому я подавил в себе первый порыв и, машинально управляя аппаратом, начал продумывать иные пути выхода из патовой ситуации, пока мой надсмотрщик трясущимися руками составлял план местности необъятных просторов Кении.

Спустя час полета я смирился. Но только стоило развернуть аэроплан, чтобы возвращаться назад, как вмешался случай, все решив за меня — из-за резкого и сильного порыва ветра внезапно раскололся новый деревянный воздушный винт, поставленный взамен старого, сносившегося. Полированный, частично окованный металлом, но, видимо, с внутренним дефектом древесины, он до этого служил мне совсем немного и на более коротких дистанциях. Потеряв пропеллер, аэроплан стал стоймя, перевернулся и начал стремительное падение.

Я заглушил ставший бесполезным мотор и, как мог, попытался выровнять аппарат. Но перевести отвесное пике в планирование получилось не до конца. Аэроплан тяжело грохнулся о землю, сломав шасси, хвост и нижнее крыло. Нас с лейтенантом отчасти спасла деревянная гондола, треснувшая, но не рассыпавшаяся на части. У меня, кроме множественных ушибов, судя по ноющей боли при вдохе, оказались треснутыми несколько ребер, а вот у немца дела обстояли похуже — более хрупкий человеческий скелет не выдержал удара отдачи. У лейтенанта были сломаны обе ноги и травмирован позвоночник. К тому же он хорошенько приложился обо что-то твердое головой, потому то и дело терял сознание.

Плотно перетянув себе грудную клетку куском полотна из разодранной обшивки крыла аэроплана, я склонился над окровавленным человеком, планируя выпить его до дна. Силы мне были необходимы, чтобы преодолеть пешком огромное расстояние к своему лагерю, разбитому неподалеку от подножия Килиманджаро. Дабы не попасть в плен к британским разведывательным отрядам, двигаться в юго-западном направлении через голую саванну нужно было быстро, а немец со сломанными ногами, немеющими руками и сотрясением мозга этого, естественно, делать не мог. Бросить же его на растерзание жажде и хищникам было более жестоко, чем предоставить быстрое и тихое забвение от потери крови.

Я почти всадил в шею раненого свои клыки, но тут мое внимание привлекла помятая фотография, выпавшая из его нагрудного кармана на сухую траву. На ней счастливо улыбающийся лейтенант фон Берген был в кругу своей семьи: красавицы-жены и четверых маленьких детей. Почему многодетного отца отправили нести службу в далекую африканскую колонию, оставалось загадкой, но то, что его ожидали дома пятеро любящих сердец, было бесспорным.

Память о собственной семье ожила новой болью, которую я пытался столько времени утопить в заоблачной холодной высоте своих рисковых полетов. Пришлось, чертыхнувшись, ломать каркас крыла, рвать его обшивку и тросы, сооружая нечто, напоминающее носилки-волокуши. Водрузив и зафиксировав на них стонущего лейтенанта, я направил взгляд, а потом и стопы в сторону величественного вулкана, проклиная по ходу свою глупость, свирепое африканское солнце и все колониальные войска вместе взятые.

Благодаря плотной кожаной одежде я почти не получал солнечных ожогов, хотя и страдал от ужасной жажды и жары. С глазами не повезло больше — они страшно слезились и пекли из-за того, что стекло очков в результате аварии треснуло. Когда мир перед моим взором стал расплываться и тонуть в несуществующем тумане, пришлось сделать длительную передышку под одиноким разлогим баобабом, дожидаясь наступления темноты. Заунывные стенания Бергена относительно надоедливых мух и полного отсутствия воды в его фляге я прервал угрозой отправиться дальше одному, оставив местным гиенам восхитительный обед в обертке военного образца цвета хаки.

Хотя, нужно отдать должное кенийским хищникам, особенно львице, сопровождавшей нас до утра следующего дня — каким-то седьмым чувством они узнавали мою природу и не подходили близко. Что нельзя сказать о черной мамбе, на которую я неосторожно напоролся, еле плетясь и пытаясь разглядеть тонущую в небесной выси, повитую облаками снежную шапку Килиманджаро.

Змея, дремлющая возле разогретого утренним солнцем камня, не успела скрыться в редком кустарнике, когда моя нога оказалась в опасной близости от ее завитого в кольца тела. В длину превышающая человеческий рост, она на самом деле была даже не темного, а коричневато-серого окраса со светлым брюхом. А вот ее пасть внутри оказалась, действительно, фиолетово-черная, как безоблачное ночное небо. Я хорошо это заметил за долю секунды до того, как ядовитые зубы змеи глубоко вонзились в мою икроножную мышцу.

Подступившая следом боль оказалась довольно ощутимой.