Аджаль

Однако караул-беги сидел неподвижно и с каменным выражением лица всматривался в темноту. Я спросил Ахмета, что тот видит, и он трепетным шепотом заявил, что с нами сидит Аджаль. Я спросил, как он выглядит, считая все это пагубным влиянием той дурманящей травы, что курят эти степняки. Ахмет описал высокого молодого смуглого мужчину в белых одеждах и белом же тюрбане, лицо его было закрыто, на коленях лежала обнаженная сабля, а позади стоял белый конь. И вновь спросил я уже удивленно, раз его не победить, то почему бы не убежать? Но, как и ожидалось, от Аджаля невозможно убежать или спрятаться. Его можно лишь смело встретить лицом к лицу и тогда, возможно, он пощадит тебя. Тогда я воздержался от дальнейших расспросов, о чем теперь несказанно жалею. Кто знает, быть может, нам всем удалось бы избежать постигнувшей нас участи.

На утро мы не увидели ни тела пропавшего, ни каких-либо его вещей, из чего сделали вывод, что он попросту сбежал по неведомой нам причине. Ахмет же и двое оставшихся его людей совершили какой-то обряд, опознанный нами как похоронный, и прочитали молитву, ну да пусть делают, что хотят, лишь бы быстрее добраться до Бухары.

Зачем он только упомянул этого верблюда, теперь это видение преследовало меня вновь и вновь, с каждым разом все ярче и ярче. Они все продолжали свой путь к смерти, я уже ясно это понимал и в чем-то даже завидовал им.

… Ехали всю дорогу молча, пока не достигли прекрасного здания из кирпича. Просторные сводчатые галереи и мавританский портал украшали его, а коридоры с галерей вели во внутренний дворик, вымощенный плитами. Были тут и кладовые, и спальни с подушками и одеялами, пусть и старыми, и террасы с конюшнями для лошадей. И это здание было воздвигнуто Абдуллах-ханом и служило путевым дворцом для нужд путешественников. Перед порталом были раскинуты зеленые палатки. Тем вечером нас ожидал роскошный достархан6 и ужин в зале, устланном коврами и бархатными мутаками7.

Всю ту ночь я и глаз не сомкнул. Остальные же члены посольства чуть не отправились на тот свет от мангального угара, хорошо еще, что мне хватило сил доползти и распахнуть дверь. И в этот момент, страдая от удушья, я увидел меж палаток того самого Аджаля, которого описывал Ахмет. Потом же наступило какое-то полузабытье, в котором до меня издалека, словно из-под земли, доносились крики и шум. Пришел я в себя только к полудню. Полковник Семенов и подполковник Оффенбах были рядом, услужливо протянув чашку с водой и сообщив печальную новость: два бухарца ночью в драке перерезали друг другу горло. Остался лишь Ахмет, благо ехать осталось недалеко. Версия эта действительно звучала разумно и убедительно, но почему-то у меня перед глазами вновь и вновь вставал тот человек в белом, с обнаженной саблей ходивший меж шатров, а по подолу его одеяний струилась кровь.

Ахмет нещадно гнал лошадей, никто не возражал. Он был зол, силясь уразуметь, почему Аджалю вздумалось погубить нас. Я же вообще перестал что-либо понимать. Полковнику Семенову вдруг так некстати вспомнилась резня в Митане. Ахмет лишь печально покачал головой, проронив, что русские порой страшнее Аджаля. Я взмолился о том, чтобы как можно скорее добраться до зимовья эмира, но на чужой земле чужого Бога мой отвернулся от меня.

Нас ждали в Караул-Базаре, встречая пестрой многолюдной толпой, стреляя в воздух и что-то радостно выкрикивая. Ахмет впервые за всю дорогу улыбнулся. Спешившись, вошли мы в грандиозное здание с мозаичной облицовкой, резными карнизами, разноцветными арабесками. Кое-где видны были обрывки вязевых арабских надписей. Желая осмотреть караван-сарай8, я прошел во внутренний двор, по форме похожий на четырехугольник со срезанными углами. Вдоль него тянулись стрельчатые коридоры, откуда-то из темноты лилась тихая печальная мелодия, способная усладить слух даже французских монархов. Все пленяло своей роскошью, красотой, гармонией и величием, но, увы! на всем этом была какая-то печать запустения, тлена, разрушения. Было во всем этом что-то жуткое, пугающее, отталкивающее.

Пришлось идти дальше, соблюдая законы гостеприимства. В приемном зале встретили нас трое сановников в парчовых халатах и чалмах, украшенных золотыми пряжками. По виду главный из них, худощавый старик, заговорил первым, назвавшись Магомет-Шерифом9, губернатором города Бухары. Двое других оказались его советниками. После взаимных приветствий и поклонов нас усадили напротив и последовали неизбежный чай и кушанья, состоявшие из самых изысканных блюд бухарской кухни, поданные нам (что вызвало немалое наше удивление) на русском фарфоре. Когда же с угощением было покончено, и мы допивали сладкий чай, Магомет-Шериф начал объяснять, что сожалеет и извиняется за невозможность нашей встречи с эмиром. Я же смотрел на него, прислушиваясь, но звук его голоса проносился мимо ушей моих, а в глазах все расплывалось. Внешность старика начала меняться, фигура вытянулась, кожа стала гладкой и более светлой, глаза блестели с хищным азартом, — передо мной сидел Аджаль.