Аджаль

Долго ехали мы главной улицей этого городка, усыпанной лавками и чайнахане2. У большинства из них были выставлены целые коллекции чашек, блюдец и различных приспособлений для приготовления и потребления чая, чьи названия все так сразу и не упомнишь. Некоторые из них я нашел вполне достойными того, чтобы привезти их с собой по возвращении в Петербург. Здесь на нас мало обращали внимания, вероятно, привыкнув к постоянному присутствию иностранных купцов, за коих, видимо, приняли и нас. В местечке этом мы приметили две или три мечети, а также несколько каменных двухэтажных домов, украшенных резными колоннами, в одном из которых нас удобно разместили на ночлег. В отличие от европейских традиций, по которым я так соскучился, нас всегда селили не на верхних, а на первом этаже, чтобы удобнее было после нашего отъезда сменить полы, перекрасить стены и изничтожить всю утварь, до которой мы дотронемся. Нас уже не удивляли эти дикие нравы, мы смирились и с безразличием подчинились всем этим нелепым обычаям и суевериям, потому как бороться с ними тяжело и бесполезно.

Помнится, та ночь выдалась странной. Птицы, за исключением ворон, все исчезли куда-то, попрятались, умолкли, а те, что попадались-таки нам на глаза, подворачивали лапки и пригибались к земле. Слуги и проводники на втором этаже не спали, то громко топая по комнате, словно гоняясь за бешеной овцой, то беззвучно затихая, а караван снарядили в дорогу чуть засветло. На все мои расспросы старый Ахмет, побывавший некогда у нас в плену и потому говоривший по-русски лучше других, кого нам удалось нанять, произнес лишь одну фразу: «Курунде-укуруб-ятур» словно бы это должно было все объяснить. Мы вновь двинулись в путь.

С выездом на открытую степь нашему караул-беги3 почему-то заблагорассудилось свернуть с прямой проезжей дороги в сторону, на объездную тропу, ибо ему привиделся Аджаль, хотя из нас никто не видел ни единой души. Вскоре мы попали в лабиринт насыпей, рвов и арыков, переезд через которые был изрядно затруднителен и грозил поломать все экипажи. Так мы блуждали какое-то время, пока Бог наконец не вывел на нас какого-то человека, гнавшего навьюченных ослов. Как оказалось, он тоже был вынужден свернуть с дороги, увидев этого таинственного Аджаля, хоть и со спины. И никто не хотел мне объяснить, кто же этот Аджаль, лишь делая страшное лицо и прикладывая палец к губам в знак молчания. Признаться, меня это начало настолько сильно раздражать, что я громогласно заявил: «Наш вооруженный отряд вполне может справиться с любым разбойником на дорогах». Ахмет же в ответ горько рассмеялся и таинственно произнес, что с Аджалем бесполезно воевать, он непобедим. Прошло немало времени, пока нам наконец удалось выбраться на проезжую дорогу.

Он скрупулезно и подробно рассказывал обо всех трудностях этого пути. Я, убаюканный его монотонной речью, снова стал проваливаться в бесконечность, а мой одурманенный коноплей мозг вырисовывал абсурдные картины колодцев, полных змей, летающих людей, ведьм, изрыгающих проклятья, кровь, струящуюся по стенам незнакомых мне строений. Дальнейшее продолжение его рассказа не только не примирило меня с реальностью, но лишь усугубило невнятное ощущение душного кошмара, от которого не удавалось очнуться.

До ночлега оставалась пара часов, когда в этой мертвой степи еще издали мы заметили громадную стаю птиц. Лишь подъехав ближе, мы увидели, что все воронье собралось вокруг подыхающего верблюда и жадно ожидало момента смерти. Это был страшный живой скелет, обтянутый кожей, из последних сил старающийся любым движением отпугнуть стаю падальщиков. Полчища годных ворон со зловещим карканьем отпрянули в стороны, но, отлетев на несколько шагов, снова опустились на землю, наблюдая за своей жертвой. Я потянулся было к ружью, прикрепленному к седлу позади меня, намереваясь прекратить страдания несчастного животного, но Ахмет остановил меня, назидательно сказав, что на все воля Аллаха, и не мне в нее вмешиваться. Ценой неимоверных усилий мне пришлось уступить, но видит небо, в тот момент я был готов пристрелить наглеца, посмевшего так бесцеремонно и недозволительно схватить меня за руку. Стоило нам отъехать, как вороны в ту же секунду слетелись и нагло уселись на верблюде, покрывая брюхо, шею и голову. Печальная картина. А какого же так вот умирать в этой степи одинокому путнику и в предсмертные мгновения видеть, как тебе в глаза смотрят эти черные птицы, нетерпеливо ожидая твоего последнего вздоха.

Ночевали у сардобы4 с наполовину обвалившимся порталом. Из глубин памяти всплыло имя ее строителя, благодетеля степей — Абдуллах-хана5. Как жаль, что нынешнее правительство не поддерживает столь полезные начинания предшественников. Хотел бы я вновь побывать в этом краю в моменты его величия, ибо этот упадок и запустение наводили на меня неизлечимую тоску. Развели два костра и расселись вокруг них, когда вдруг выяснилось, что один из проводников куда-то пропал, и место его было пустым.