Мегаполис кишит жизнью. И не-жизнью. Упыри давно стали частью обыденной действительности — они живут рядом с людьми, питаются донорской кровью и плотью. Превращением человека в упыря после смерти уже никого не удивишь. Никого, кроме самого «обратившегося» которому приходится учиться жить заново…
Добавить в моё избранное
20 мин, 27 сек 18612
Лотти брела по знакомому с детства проспекту, едва переставляя ноги. Завтра на донорский пункт, только завтра, сегодня перетерпеть на леденцах.
Занималось хмурое, серое утро, отдавалось зудом в коже и ломотой в костях. Домой. В крохотную комнату, в свое гнездо.
Бился об ноги и шуршал пакет с покупками. Тощий, как ее желудок. Что нужно человеку помимо еды? Мыло, носки, бумажные полотенца… Их Лотти и несла. Еда будет завтра.
Как удачно, что она работает в супермаркете неподалеку– можно с работы сразу домой. И больше никуда не заходить. И больше никого не видеть…
Лотти свернула с проспекта в переулок. Родной переулок. Здесь она выросла. Здесь она умерла.
Она хорошо помнила те несколько минут.
Она возвращалась домой после вечерних лекций. Это было почти через год после того, как не стало мамы. Она шла и думала, что больше никогда ее не встретят теплым светом окна квартиры.
В переулке гудели голоса. Компания, гуляющая по окрестным дворам ночами. Ничего особенного. Кажется, кое-кого Лотти даже знала.
— Эй! Ооооу! Куда-куда? — один из них в пьяном угаре стал скакать вокруг нее.
Лотти хотела просто пройти мимо, но ей преградили путь. Они хотели играть, так им было весело. Весело совершенно искренне, словно детям.
Лотти отступила в сторону, пытаясь не смотреть ни на кого. Сейчас, надо только проскользнуть мимо.
— Ну куда! Чего такая грустная, куколка?
Лотти удалось протиснуться мимо одного из них, рвануться к двери подъезда. Но ее схватили за волосы.
И ее затащили в подъезд, в который она так рвалась. Ее зажали в угол, и она чувствовала запах перегара. Здоровенная, словно деревянная, лапища схватила ее между ног. Животный страх и ярость захлестнули ее. Она дернулась, но вырваться, разумеется, не смогла.
Послышались шаги на темной лестнице вверху. Даже в пьяном угаре было ясно, что продолжать нельзя.
Руки отпустили Лотти, ноги затопали к выходу. Но на прощанье, походя, кто-то вонзил короткий нож ей под ребра.
Она не сразу это почувствовала– наверное, только когда упала на бетонный пол не в силах подняться.
Ее нашла какая-то старушка, провожавшая сына. Сына она отправила за помощью, сама села на ступеньки рядом с Лотти.
— Дыши, милая. Держись. Держи рану…
Лотти была очень плоха. И старушка, видя это, начала осторожно приговаривать.
— Ничего не бойся. Ты же смелая девочка. Тут бояться нечего. От тебя уже ничего не зависит. Не бойся и шагай…
Этому учат и на этике загробной жизни в старших классах, и на психологических тренингах. Страх, боязнь перехода– это верный способ остаться здесь, стать упырем. Поэтому такое случалось в основном с молодыми– многие не столько боялись, сколько не желали уходить.
Никто ведь точно не знал, что на самом деле ждет там, за последним шагом.
Ярые материалисты и борцы за права упырей утверждали, что на самом деле процесс индивидуален, от выбора ничего не зависит, а занятия и тренинги направлены лишь на сокращение численности упырей. Радикалы называли это геноцидом.
Но Лотти ощутила момент выбора очень отчетливо. Нужно было только отпустить. Не держаться более за тело, за ощущение боли, холода, жесткого пола, саднящих ног, кусачей бирки на вороте рубашки… Перед ней будто открыли окно, но глазами она не могла увидеть, что там за ним.
Ей оставался последний шаг.
И она в ужасе шарахнулась назад. Страх не дал сознанию отключиться, трансформация началась тут же, незаметная для окружающих.
Лотти словно сквозь сон слышала врачей, приехавших вскоре, чувствовала, как ее поднимают на жестких носилках.
Ее уносили, увозили, но она была в кромешной темноте. Она осталась.
«Мама!»– вдруг вспыхнуло озарение в мозгу. Мама осталась там, за гранью, теперь уже навсегда.
И в темном окне больше не зажгут света.
Лотти пролежала в больнице три дня, и когда очнулась, разумеется, не сразу поняла, что произошло.
Кожа была серой и липкой, ногти почернели, сделались тверже и отрасли, наверное, на полсантиметра.
Лотти лежала в одиночной палате, узкой, с тусклым зеленым светом, и к ней очень долго никто не заглядывал. Как потом она узнала, это была палата специально для «свеженьких» упырей и на них лечащие врачи не обращали внимания вовсе– их уже не от чего было лечить. Проверять их состояние, приглядывать, объяснять, что к чему входило в обязанности медсестер.
Когда Лотти, наконец, проснулась, она еще долго лежала без движения, не думая не о чем. Она не чувствовала биения своего сердца, в туалет не хотелось.
Потом к ней заглянула медсестра. Молодая, симпатичная, она изо всех сил пыталась казаться приветливой.
— Добрый вечер. Ты уже проснулась? Понимаешь меня? Хорошо. Я должна рассказать о твоем новом состоянии…
Занималось хмурое, серое утро, отдавалось зудом в коже и ломотой в костях. Домой. В крохотную комнату, в свое гнездо.
Бился об ноги и шуршал пакет с покупками. Тощий, как ее желудок. Что нужно человеку помимо еды? Мыло, носки, бумажные полотенца… Их Лотти и несла. Еда будет завтра.
Как удачно, что она работает в супермаркете неподалеку– можно с работы сразу домой. И больше никуда не заходить. И больше никого не видеть…
Лотти свернула с проспекта в переулок. Родной переулок. Здесь она выросла. Здесь она умерла.
Она хорошо помнила те несколько минут.
Она возвращалась домой после вечерних лекций. Это было почти через год после того, как не стало мамы. Она шла и думала, что больше никогда ее не встретят теплым светом окна квартиры.
В переулке гудели голоса. Компания, гуляющая по окрестным дворам ночами. Ничего особенного. Кажется, кое-кого Лотти даже знала.
— Эй! Ооооу! Куда-куда? — один из них в пьяном угаре стал скакать вокруг нее.
Лотти хотела просто пройти мимо, но ей преградили путь. Они хотели играть, так им было весело. Весело совершенно искренне, словно детям.
Лотти отступила в сторону, пытаясь не смотреть ни на кого. Сейчас, надо только проскользнуть мимо.
— Ну куда! Чего такая грустная, куколка?
Лотти удалось протиснуться мимо одного из них, рвануться к двери подъезда. Но ее схватили за волосы.
И ее затащили в подъезд, в который она так рвалась. Ее зажали в угол, и она чувствовала запах перегара. Здоровенная, словно деревянная, лапища схватила ее между ног. Животный страх и ярость захлестнули ее. Она дернулась, но вырваться, разумеется, не смогла.
Послышались шаги на темной лестнице вверху. Даже в пьяном угаре было ясно, что продолжать нельзя.
Руки отпустили Лотти, ноги затопали к выходу. Но на прощанье, походя, кто-то вонзил короткий нож ей под ребра.
Она не сразу это почувствовала– наверное, только когда упала на бетонный пол не в силах подняться.
Ее нашла какая-то старушка, провожавшая сына. Сына она отправила за помощью, сама села на ступеньки рядом с Лотти.
— Дыши, милая. Держись. Держи рану…
Лотти была очень плоха. И старушка, видя это, начала осторожно приговаривать.
— Ничего не бойся. Ты же смелая девочка. Тут бояться нечего. От тебя уже ничего не зависит. Не бойся и шагай…
Этому учат и на этике загробной жизни в старших классах, и на психологических тренингах. Страх, боязнь перехода– это верный способ остаться здесь, стать упырем. Поэтому такое случалось в основном с молодыми– многие не столько боялись, сколько не желали уходить.
Никто ведь точно не знал, что на самом деле ждет там, за последним шагом.
Ярые материалисты и борцы за права упырей утверждали, что на самом деле процесс индивидуален, от выбора ничего не зависит, а занятия и тренинги направлены лишь на сокращение численности упырей. Радикалы называли это геноцидом.
Но Лотти ощутила момент выбора очень отчетливо. Нужно было только отпустить. Не держаться более за тело, за ощущение боли, холода, жесткого пола, саднящих ног, кусачей бирки на вороте рубашки… Перед ней будто открыли окно, но глазами она не могла увидеть, что там за ним.
Ей оставался последний шаг.
И она в ужасе шарахнулась назад. Страх не дал сознанию отключиться, трансформация началась тут же, незаметная для окружающих.
Лотти словно сквозь сон слышала врачей, приехавших вскоре, чувствовала, как ее поднимают на жестких носилках.
Ее уносили, увозили, но она была в кромешной темноте. Она осталась.
«Мама!»– вдруг вспыхнуло озарение в мозгу. Мама осталась там, за гранью, теперь уже навсегда.
И в темном окне больше не зажгут света.
Лотти пролежала в больнице три дня, и когда очнулась, разумеется, не сразу поняла, что произошло.
Кожа была серой и липкой, ногти почернели, сделались тверже и отрасли, наверное, на полсантиметра.
Лотти лежала в одиночной палате, узкой, с тусклым зеленым светом, и к ней очень долго никто не заглядывал. Как потом она узнала, это была палата специально для «свеженьких» упырей и на них лечащие врачи не обращали внимания вовсе– их уже не от чего было лечить. Проверять их состояние, приглядывать, объяснять, что к чему входило в обязанности медсестер.
Когда Лотти, наконец, проснулась, она еще долго лежала без движения, не думая не о чем. Она не чувствовала биения своего сердца, в туалет не хотелось.
Потом к ней заглянула медсестра. Молодая, симпатичная, она изо всех сил пыталась казаться приветливой.
— Добрый вечер. Ты уже проснулась? Понимаешь меня? Хорошо. Я должна рассказать о твоем новом состоянии…
Страница 1 из 6
