— Можешь позабыть о поклонении горгонам. Всё получилось. Теперь, согласно Книге, ты уроженец острова Пасхальный.
Добавить в моё избранное
20 мин, 40 сек 2254
Вместе с облегчённым вздохом у него вырвалось:
— Никогда в жизни не практиковал эту ересь.
Культ горгон с их недоверчивостью действительно всегда его отталкивал.
— Ну, теперь ты официально — полноправный гражданин острова.
Он криво усмехнулся.
— Нет, не официально. Благодаря подлогу.
Петровице деликатно промолчал. Вся жизнь Иштвана в последние одиннадцать лет — подлог.
Выписка с гербовой печатью — всего лишь веленевая бумага, но она значит многое. Победу в самой долгой битве. Всё получилось.
Не всё, конечно.
И он снова вспомнил ту ночь. Десять лет назад.
В летней ночи разворачивается празднование. Губернаторский дом полон гостей. Военные, обеспеченцы, ополченцы. Перемешаны выходцы с нескольких островов, благо язык на всех один. Оттого что окна, пусть и настежь распахнутые, занавешены плотной чёрной тканью, а освещением служат свечи, в доме темно, интригующе-интимно и душно. Свежий ночной воздух почти не пробивается внутрь. Запах парафина вступает в союз с ароматами, текущими со стола. Меню скромно. Молодой картофель с тминной подливкой, традиционный густой суп, хвалёные шнилевые пирожки вдвое меньше обычных. Ягодные лимонады вместо давно не виданных хмельных напитков. Гости возникают из проёма дверей, утопленных в угловом мраке, теснятся в небольшой квадратной столовой и проходят мимо двух старого пианино в следующую залу. Там танцы.
Скромность угощения компенсируется радушием. Во главе стола восседает Фелиппа, бессменная грузная губернаторша. Рядом с ней её сын, чуть в отдалении, — дочь. Иштвана усадили за два стула от губернаторши. Гости задевают друг друга локтями, когда простирают руку к блюду или поднимают бокал, а протискиваясь к своему месту за столом, втягивают животы и приговаривают извинения. Но — в тесноте, да не в обиде. Здесь все рады всем.
Иштван смотрит на беленькую, чистую личиком девушку. Потом ещё раз.
— Пригласи её танцевать. А там и свадебку сыграем, — хмыкает Фелиппе, и он понимает: его одобряют. Молодой герой. Подвиг под Дубравой. Медаль за храбрость, проявленную в атаке на Клужистом взморье. Аметистовая булавка за стойкость на перевале. О его смелости наслышаны. Как и он наслышан о прямоте губернаторши. Она проницательна и прямолинейна. Предыдущий час пролетел в непринуждённых разговорах, и грубоватый смешок Фелиппе воспринимается уже как родной. Говорили о яблоневых посадках в средней полосе удела, о некачественном сахаре, мухлеже с последними поставками сукна для обмундирования.
Музыка в бальной зале смешанная — хиты с разных областей. Одно роднит пёстрые мелодии — все они довоенные. Ставить написанные в последние годы никто не желает. Хочется нырнуть в жизнь «до».
Иштван колеблется недолго — после такой откровенной подачи со стороны Фелиппе пасовать будет признаком юношеской робости или трусости. Меньше всего ему хочется выставить себя задирой-воякой, который хорош только в строю, а чуть доходит дело до мирной жизни — тушуется. Как раз заводят патефон, и Иштван направляется к губернаторской дочери.
Когда они выходят из слабо освещённой столовой в более щедро одарённую свечами залу, их плечи соприкасаются. Иштван думает, как узки дверные проёмы и как невысоки потолки в губернаторском доме.
Девушка ещё милее, чем показалась в первый момент. Танцует легко.
— Вы правда были при грифоньем перевале?
Первый вопрос, который она ему задала, чуть кося влево, за его плечо. За время танца так и не отважилась взглянуть ему прямо в лицо. От этого волнительнее, чем если бы она кокетничала и стреляла глазками. Спрятанный взгляд о большем говорит. Как и пальчики, сомкнувшиеся на рукаве его мундира. Маленькие и слабые, они сжимаются не на его руке, а на складке ткани, будто она ребёнок, ухватившийся за материнскую одёжку. Он чувствует прикосновение и в то же время сознаёт, что оно половинчатое.
— Да, был.
Сказать, что на перевале многие погибли, что сражение было страшным, значит, испортить ей праздник. Приём затем и устроен, чтобы ненадолго забыть о бушующей войне. Сказать иначе — неловко, потому что ничего другого непозволительно говорить о месте, где пали сотни товарищей и была одержана самая крупная за войну победа. Свой ответ он сопровождает учтивой улыбкой, чтобы поощрить на ещё один вопрос.
Ткань на распахнутых окнах надувается чёрными мыльными пузырями. Перехваченное ею дыхание ночной свежести дразнит и сразу же отступает.
Она ниже его на полголовы, хотя он сам невысок, и младше на год, хотя он сам юн. Со стороны они, наверное, смотрятся, как две фарфоровые статуэтки, раскрашенные любовно гончаром. Амарантовые кисти на его белоснежном мундире соперничают по нарядности с бантами на её платье. Сабля льнёт к бедру переливчатым лампасом. Нога чертит ронд по потемневшему паркету. Патефон заводят снова и снова, без перерыва, так что они танцуют не один танец, а добрых пять.
— Никогда в жизни не практиковал эту ересь.
Культ горгон с их недоверчивостью действительно всегда его отталкивал.
— Ну, теперь ты официально — полноправный гражданин острова.
Он криво усмехнулся.
— Нет, не официально. Благодаря подлогу.
Петровице деликатно промолчал. Вся жизнь Иштвана в последние одиннадцать лет — подлог.
Выписка с гербовой печатью — всего лишь веленевая бумага, но она значит многое. Победу в самой долгой битве. Всё получилось.
Не всё, конечно.
И он снова вспомнил ту ночь. Десять лет назад.
В летней ночи разворачивается празднование. Губернаторский дом полон гостей. Военные, обеспеченцы, ополченцы. Перемешаны выходцы с нескольких островов, благо язык на всех один. Оттого что окна, пусть и настежь распахнутые, занавешены плотной чёрной тканью, а освещением служат свечи, в доме темно, интригующе-интимно и душно. Свежий ночной воздух почти не пробивается внутрь. Запах парафина вступает в союз с ароматами, текущими со стола. Меню скромно. Молодой картофель с тминной подливкой, традиционный густой суп, хвалёные шнилевые пирожки вдвое меньше обычных. Ягодные лимонады вместо давно не виданных хмельных напитков. Гости возникают из проёма дверей, утопленных в угловом мраке, теснятся в небольшой квадратной столовой и проходят мимо двух старого пианино в следующую залу. Там танцы.
Скромность угощения компенсируется радушием. Во главе стола восседает Фелиппа, бессменная грузная губернаторша. Рядом с ней её сын, чуть в отдалении, — дочь. Иштвана усадили за два стула от губернаторши. Гости задевают друг друга локтями, когда простирают руку к блюду или поднимают бокал, а протискиваясь к своему месту за столом, втягивают животы и приговаривают извинения. Но — в тесноте, да не в обиде. Здесь все рады всем.
Иштван смотрит на беленькую, чистую личиком девушку. Потом ещё раз.
— Пригласи её танцевать. А там и свадебку сыграем, — хмыкает Фелиппе, и он понимает: его одобряют. Молодой герой. Подвиг под Дубравой. Медаль за храбрость, проявленную в атаке на Клужистом взморье. Аметистовая булавка за стойкость на перевале. О его смелости наслышаны. Как и он наслышан о прямоте губернаторши. Она проницательна и прямолинейна. Предыдущий час пролетел в непринуждённых разговорах, и грубоватый смешок Фелиппе воспринимается уже как родной. Говорили о яблоневых посадках в средней полосе удела, о некачественном сахаре, мухлеже с последними поставками сукна для обмундирования.
Музыка в бальной зале смешанная — хиты с разных областей. Одно роднит пёстрые мелодии — все они довоенные. Ставить написанные в последние годы никто не желает. Хочется нырнуть в жизнь «до».
Иштван колеблется недолго — после такой откровенной подачи со стороны Фелиппе пасовать будет признаком юношеской робости или трусости. Меньше всего ему хочется выставить себя задирой-воякой, который хорош только в строю, а чуть доходит дело до мирной жизни — тушуется. Как раз заводят патефон, и Иштван направляется к губернаторской дочери.
Когда они выходят из слабо освещённой столовой в более щедро одарённую свечами залу, их плечи соприкасаются. Иштван думает, как узки дверные проёмы и как невысоки потолки в губернаторском доме.
Девушка ещё милее, чем показалась в первый момент. Танцует легко.
— Вы правда были при грифоньем перевале?
Первый вопрос, который она ему задала, чуть кося влево, за его плечо. За время танца так и не отважилась взглянуть ему прямо в лицо. От этого волнительнее, чем если бы она кокетничала и стреляла глазками. Спрятанный взгляд о большем говорит. Как и пальчики, сомкнувшиеся на рукаве его мундира. Маленькие и слабые, они сжимаются не на его руке, а на складке ткани, будто она ребёнок, ухватившийся за материнскую одёжку. Он чувствует прикосновение и в то же время сознаёт, что оно половинчатое.
— Да, был.
Сказать, что на перевале многие погибли, что сражение было страшным, значит, испортить ей праздник. Приём затем и устроен, чтобы ненадолго забыть о бушующей войне. Сказать иначе — неловко, потому что ничего другого непозволительно говорить о месте, где пали сотни товарищей и была одержана самая крупная за войну победа. Свой ответ он сопровождает учтивой улыбкой, чтобы поощрить на ещё один вопрос.
Ткань на распахнутых окнах надувается чёрными мыльными пузырями. Перехваченное ею дыхание ночной свежести дразнит и сразу же отступает.
Она ниже его на полголовы, хотя он сам невысок, и младше на год, хотя он сам юн. Со стороны они, наверное, смотрятся, как две фарфоровые статуэтки, раскрашенные любовно гончаром. Амарантовые кисти на его белоснежном мундире соперничают по нарядности с бантами на её платье. Сабля льнёт к бедру переливчатым лампасом. Нога чертит ронд по потемневшему паркету. Патефон заводят снова и снова, без перерыва, так что они танцуют не один танец, а добрых пять.
Страница 1 из 6
