— Можешь позабыть о поклонении горгонам. Всё получилось. Теперь, согласно Книге, ты уроженец острова Пасхальный.
Добавить в моё избранное
20 мин, 40 сек 2255
Следующий вопрос звучит, уже когда он ведёт её под руку к столу. За пару метров до той точки, в которой, согласно этикету, он должен отвесить поклон и сделать шаг назад, она спрашивает, торопясь:
— А собираетесь ли вы на урожайные недели?
До этого ещё больше двух месяцев. Иштван отвечает честно:
— Мне это неизвестно, как и никому из нас. Может статься, нам надобно будет к тому времени отправляться в новый поход.
На южных рубежах спокойно. Полк здесь по военным меркам уже непозволительно долго. Их перебросили сюда, в негласный отпуск, потому что всем известно: бои вряд ли докатятся до этих краёв. После ожесточённой обороны горного хребта они заслужили отдых. Пока что дела на фронте идут хорошо. Если обстановка ухудшится, последует перевод на передовую. Никто не может предугадать, когда. Обстановка меняется чуть не каждый день. Да и остальным частям нужно отдохнуть.
Усаживаясь на своё место, он ловит одобрительный взгляд Фелиппе. Четверть часа спустя она уже похлопывает его по плечу. Беседы в скудном свете искушают чувствовать себя за этим столом, как в кругу семьи. Душу тешит неостывшее воспоминание о летучих танцах. Нет-нет да звенит в ушах лишь наполовину шутливое замечание о свадьбе. Губернаторская дочь там, за несколько метров от него, не поднимает глаз. Кажется, что она много ближе. Свечи оставляют достаточно простора для милостивого полумрака. Иштван позволяет себе забыться и думать о том, что было бы дальше. Забвение набирает разбег. Можно притвориться, будто возможно всё — жить в мире, флиртовать смелее и смелее, брать за руку. Выкроить день или три бесед. Продлить их на неделю. Он улыбается Фелиппе. Почему бы и не дать себе сегодня поблажку?
Никто не знает, что он с острова горгон. Острова, население которого составляют гермафродиты. Под мундиром таится туго стянутая повязкой женская грудь.
Иштван откладывает книгу. Отвратительное чувство не желает растворяться чужими буквами. Вечерний горн поёт за окном.
Горгонцев не берут на военную службу. Даже сейчас, когда призыв коснулся едва ли не всех. В крайнем случае они служат телефонистами, радистами, заведуют складами. И таких-то единицы. Один общественный деятель предположил, что запрет в немалой степени обязан своим появлением на свет опасениями командования. Не подточит ли моральные устои армии присутствие в строю существа, которое боевой товарищ — и при этом ещё немного женщина? Предположение абсурдно; всем известна церемонная почтительность, с которой островитяне относятся к дамам.
Причина в другом. Полуженщин допускать на войну негоже. Такой порядок — апофеоз толерантности островитян. И, наверняка, во многом — логическое следствие обычной для горгонцев закрытости, вежливой отстранённости, нежелания подпускать к себе. Уклончивые, недоверчивые, горгонцы дипломатичны и хорошо скрывают, что у них на уме. Эти предосторожности — привычка, вошедшая в кровь. Недоверие, основанное на прекрасном осознании собственной отличности и ожидания пересудов. На островах никто не позволит себе опуститься до такой бестактности, как косые взгляды или оскорбительные шуточки. Иштван за всё время службы ни разу не слышал ни одной, хотя товарищи не подозревают о его происхождении, а стало быть и не догадались бы при нём сдерживаться. И всё равно горгонцы держатся особняком. Черты характера, выкованные столетиями, так просто не изжить. Это сослужило им плохую службу. Они не изгои, но всегда в стороне. Остров блюдет автономию. Его жители наведываются в центральные части страны лишь по торговым делам или в рамках культурных проектов.
— Едешь ли?
Петровице зорко наблюдает за ним. Он единственный, кто посвящён в тайну. Именно он взял Иштвана с собой в поход, переправил свидетельство о рождении, обмундировал, нашёл выжившего из ума дряхлого писаря.
Пролив между северной оконечностью острова Пасхальный и островом горгон столь узок, что преодолеть его даже на вёсельной лодке можно за пятнадцать минут. Хороший гребец при солнечной погоде управиться и того быстрее. Именно так и поступал отец Петровице, торговавший по всему побережью. Обе семьи жили на одиноко стоящих хуторах — по разные стороны пролива. Торговец приезжал часто. Привозил с собой сына — поиграть со сверстником. Петровице быстро сдружился с Иштваном — которого звали тогда иначе. Традиционное имя, как и все местные имена, равно подходящее и мужчине, и женщине, и ныне похороненное едва ли не глубже, чем сама тайна. Столь глубоко, что даже в мыслях Иштван не называет себя так, как был наречён. Взбаламученный ил взвивался тонкими струйками со дна, просачиваясь между пальцами ног, погруженных в ласковую воду по щиколотку. Двухголосие скользило над юркими бликами.
Когда они оба, товарищи по играм, из детей превратились в подростков, то обнаружили, что схожесть их мечтаний спотыкается о непонятные устои. Петровице ли предложил безумную авантюру?
— А собираетесь ли вы на урожайные недели?
До этого ещё больше двух месяцев. Иштван отвечает честно:
— Мне это неизвестно, как и никому из нас. Может статься, нам надобно будет к тому времени отправляться в новый поход.
На южных рубежах спокойно. Полк здесь по военным меркам уже непозволительно долго. Их перебросили сюда, в негласный отпуск, потому что всем известно: бои вряд ли докатятся до этих краёв. После ожесточённой обороны горного хребта они заслужили отдых. Пока что дела на фронте идут хорошо. Если обстановка ухудшится, последует перевод на передовую. Никто не может предугадать, когда. Обстановка меняется чуть не каждый день. Да и остальным частям нужно отдохнуть.
Усаживаясь на своё место, он ловит одобрительный взгляд Фелиппе. Четверть часа спустя она уже похлопывает его по плечу. Беседы в скудном свете искушают чувствовать себя за этим столом, как в кругу семьи. Душу тешит неостывшее воспоминание о летучих танцах. Нет-нет да звенит в ушах лишь наполовину шутливое замечание о свадьбе. Губернаторская дочь там, за несколько метров от него, не поднимает глаз. Кажется, что она много ближе. Свечи оставляют достаточно простора для милостивого полумрака. Иштван позволяет себе забыться и думать о том, что было бы дальше. Забвение набирает разбег. Можно притвориться, будто возможно всё — жить в мире, флиртовать смелее и смелее, брать за руку. Выкроить день или три бесед. Продлить их на неделю. Он улыбается Фелиппе. Почему бы и не дать себе сегодня поблажку?
Никто не знает, что он с острова горгон. Острова, население которого составляют гермафродиты. Под мундиром таится туго стянутая повязкой женская грудь.
Иштван откладывает книгу. Отвратительное чувство не желает растворяться чужими буквами. Вечерний горн поёт за окном.
Горгонцев не берут на военную службу. Даже сейчас, когда призыв коснулся едва ли не всех. В крайнем случае они служат телефонистами, радистами, заведуют складами. И таких-то единицы. Один общественный деятель предположил, что запрет в немалой степени обязан своим появлением на свет опасениями командования. Не подточит ли моральные устои армии присутствие в строю существа, которое боевой товарищ — и при этом ещё немного женщина? Предположение абсурдно; всем известна церемонная почтительность, с которой островитяне относятся к дамам.
Причина в другом. Полуженщин допускать на войну негоже. Такой порядок — апофеоз толерантности островитян. И, наверняка, во многом — логическое следствие обычной для горгонцев закрытости, вежливой отстранённости, нежелания подпускать к себе. Уклончивые, недоверчивые, горгонцы дипломатичны и хорошо скрывают, что у них на уме. Эти предосторожности — привычка, вошедшая в кровь. Недоверие, основанное на прекрасном осознании собственной отличности и ожидания пересудов. На островах никто не позволит себе опуститься до такой бестактности, как косые взгляды или оскорбительные шуточки. Иштван за всё время службы ни разу не слышал ни одной, хотя товарищи не подозревают о его происхождении, а стало быть и не догадались бы при нём сдерживаться. И всё равно горгонцы держатся особняком. Черты характера, выкованные столетиями, так просто не изжить. Это сослужило им плохую службу. Они не изгои, но всегда в стороне. Остров блюдет автономию. Его жители наведываются в центральные части страны лишь по торговым делам или в рамках культурных проектов.
— Едешь ли?
Петровице зорко наблюдает за ним. Он единственный, кто посвящён в тайну. Именно он взял Иштвана с собой в поход, переправил свидетельство о рождении, обмундировал, нашёл выжившего из ума дряхлого писаря.
Пролив между северной оконечностью острова Пасхальный и островом горгон столь узок, что преодолеть его даже на вёсельной лодке можно за пятнадцать минут. Хороший гребец при солнечной погоде управиться и того быстрее. Именно так и поступал отец Петровице, торговавший по всему побережью. Обе семьи жили на одиноко стоящих хуторах — по разные стороны пролива. Торговец приезжал часто. Привозил с собой сына — поиграть со сверстником. Петровице быстро сдружился с Иштваном — которого звали тогда иначе. Традиционное имя, как и все местные имена, равно подходящее и мужчине, и женщине, и ныне похороненное едва ли не глубже, чем сама тайна. Столь глубоко, что даже в мыслях Иштван не называет себя так, как был наречён. Взбаламученный ил взвивался тонкими струйками со дна, просачиваясь между пальцами ног, погруженных в ласковую воду по щиколотку. Двухголосие скользило над юркими бликами.
Когда они оба, товарищи по играм, из детей превратились в подростков, то обнаружили, что схожесть их мечтаний спотыкается о непонятные устои. Петровице ли предложил безумную авантюру?
Страница 2 из 6
