Поклонись горгоне

И в юном возрасте пренебрежение духовными вопросами закономерность, а не исключение. Сейчас же другое дело. Война утихла, её можно догнать только в заграничных походах. Иштван уже не юнец. Подарок и впрямь бесценен.

Теперь он может вступить под свод Белого здания. Стоит поверить словам Петровице: отныне он полноправный гражданин. Его больше ничего не связывает с его происхождением.

По моде острова Пасхальный её волосы убраны двумя витыми кольцами на висках, как у каждой замужней женщины, но он всё равно узнаёт её сразу. Первое побуждение — ускользнуть, пока она не повернула голову. Хотя вряд ли она вспомнит его.

Но она оборачивается.

— Здравствуйте, — говорит она мягко и приседает в грациозном реверансе. Ему всегда нравился здешний реверанс, но она вдобавок наполняет его кротостью, которой в неё ничуть не поубавилось за минувшие десять лет.

Иштван хотел бы скрыть замешательство, но оно слишком велико.

— Мы встречались когда-то на балу в доме вашей матушки, — поясняет он, дабы избавить её от мучительных гаданий, откуда ей знакомо его лицо.

— Иштван, первый кавалер Седьмого полка. Награждённый за бой при перевале грифонов.

Она всё так же, как и в губернаторском доме, смотрит чуть в сторону, взгляд щекочет ему щеку.

— Вы помните всё верно.

— Нам по пути?

— Думаю, да.

Приличия требуют проводить её. Он слышал о её браке — случившемся много, много позже, чем он ожидал — с одним из жителей острова Хранящих. Люди говорили: и правильно, что не торопилась, не поддавалась лихорадке военных скороспелых решений. Фелиппе стала счастливой бабушкой двух близнецов.

Они идут рядышком. От фонарной площади до Белого здания семьдесят пять шагов.

— Вот мы и пришли.

Они останавливаются. По обычаю, шанса соблюсти который ему ещё ни разу не выпадало, со спутницами расстаются перед лестницей; женщины входят в Белое здание через правый вход. Белице, однако, не входит.

Она в первый раз смотрит ему прямо в глаза.

— Я поняла, — еле слышно произносит она.— … Когда?

Следовало спросить: «Как?» Но, может, первый вопрос и впрямь важнее.

— Когда мы начали танцевать.

Барабанные перепонки проколоты её ответом. Он молчит некоторое время.

— Почему же вы не дали знать Петровице?

— Я не знала. Иногда мне казалось, что можно. Но потом останавливала себя.

Слушать дальше он не может. Её тихая речь заглушается вопросом, который пульсирует в каждом нерве всё громче. Единственным вопросом, который Иштван способен задать и в который он упирается, как в тупик, подвернувшийся после долгого путаного бега по улицам от погони.

«Почему же вы не дали знать Петровице?».

— Мой учитель танцев, первый, был с острова горгон. Тогда ещё проходила Ассамблея культурных связей. Он учил меня танцевать легаресску и тонкон.

Она продолжает говорить, слова похожи на садовые цветы — ровные, дышащие аккуратностью.

— Я боялась, что выдам вас. Вдруг я заблуждаюсь, и он не знает о вас ничего сверх того, что и остальные товарищи? Потом ваш друг внезапно принялся ухаживать за мной. Это сбивало меня с толку. Если бы я спросила, то дала бы ему оружие против вас в руки. Мне подумалось: лучше обожду. Увижу вас снова — и тогда уже переговорю с вами. Но вы не приезжали.

Мимо проходит стайка нарядных горожан.

«Почему вы не дали знать Петровице?».

— Кроме того — будь он с вами заодно, разве вы оба не поняли бы моих намёков? Я так часто расспрашивала его… Когда мы встретились нечаянно на Ключах, вы избегали нас. Но это и объяснимо, тогда, после того ужасного сражения… Да и последующие два года…

В голосе к благовоспитанности добавляется твёрдая нотка:

— Я следила за новостями с фронтов. Вашими подвигами я восхищаюсь.

Он прикусывает язык до крови, чтобы не вырвалось: «Почему вы не дали знать Петровице?» Она решит, что он не слушает её. А ещё хуже — поймёт, что слушает.

— Всё ли хорошо у вас теперь? — вспоминает он традиционную формулу.

Она смотрит на него, взвешивая слова, словно держит шар тончайшего стекла и ищет взглядом выстланное пухом гнездо, куда могла бы уложить свою хрупкую ношу. Даже слепой увидит трогательную заботливость, с какой она пытается упрятать в мягкие ножны обоюдоострое лезвие ответа.

— Мы лишь по окончанию пути сможем судить, что хорошо нам, что плохо… Разве не так?

— Процветания в ваш дом.

Иштван склоняется в поклоне и отходит на шаг назад. Она отвечает реверансом и входит в здание.

Он разворачивается и идет прочь. Ненужная выписка шуршит в кармане.