Я служил в британской армии, ты же знаешь. Два раза был в Ираке, один раз в Афганистане. Моя мама до глубины души ненавидела мою службу, и на самом деле я не могу винить ее за это. Но знаешь что? Самый большой страх в моей жизни я испытал не на одной из этих сраных восточных земель, нет, это случилось прямо в центре европейской «цивилизации» — в Лондоне.
Добавить в моё избранное
21 мин, 37 сек 11991
— Сэр? — спросил я, не веря, что сейчас потеряю работу.
— Не переживай, я найду тебе другое занятие. Но твоя служба в гвардии окончена. Ожидай перевод в течение недели.
— Сэр, но я же просто…
— Это все, сынок, ты можешь идти, — сказал он, даже не глядя на меня.
Я был разъярен. Но все же, если мне будут платить, и мне не придется стоять на улице и возиться с туристами/сумасшедшими созданиями, меня это устраивает.
Новый график дежурств огласили, и, чтобы ты знал, меня назначили работать только на одну смену на этой неделе. Это было мне на руку, потому что мне нужно было посидеть с моей семилетней племянницей, которая приезжала из Бирмингема, и я уже распланировал всю неделю с ней.
Четверг прошел без инцидентов с этой сукой с широко открытым ртом. Моя девушка наконец успокоилась. Она уехала в Амстердам этим утром в хорошем настроении. Жизнь возвращалась в нормальное русло.
Моя смена в тот день была с 6 до 10 вечера напротив Сент-Джеймсского дворца. Обычно нас работало по двое, но по какой-то причине меня назначили стоять одного с 9 до 10 часов. Вот как выглядит место, где я работаю. Маленький деревянный пост — там мы стоим в случае непогоды.
— Ладно, постой здесь, почти закончили, — мой сослуживец сказал мне это в 21:02 и ушел.
Еще один час. Еще один час этой сраной работы, и я свободен. Боже, как же хорошо… Ночь была необыкновенно тихой, потом начался дождь, как к тому и шло. 21:30. Все еще мелкий дождь, все еще скучно. Почти все. 21:45. Дождь усиливался, и я решил провести последние минуты в будке.
Я обернулся.
Не стоило этого делать.
Вот и она.
Если бы я был писателем, я бы использовал все эти описательные средства, чтобы нарисовать картину, насколько ужасной была эта женщина той ночью. Позволь сказать тебе, это было самым страшным зрелищем в моей жизни, а я ведь видел, как ребенок погибает, наступив на мину.
Женщина стояла у входа будки. На ней было белое платье, которое практически светилось в темноте. Но ее лицо, черт, ее лицо. Она не смотрела на меня, что было еще хуже. Она смотрела на небо или куда там она еще могла смотреть, ее глаза были устремлены вверх так, что я мог видеть только низ ее зрачков. Ее рот был широко открыт, и я был точно уверен, что человек не сможет так отрыть его.
Было что-то нереальное в том, чтобы стоять напротив кого-то, кто не ведет себя разумно. Ну, типа, если тебя грабят, ты знаешь, что они хотят твои деньги. Если в тебя стреляют, ты знаешь, что они хотят убить тебя. Но настоящий ужас — это не знать, какого черта она хочет от меня.
21:49. Хорошо, 11 минут с этим, и я, наконец, смогу…
Она шагнула в мою сторону. Потом сделала еще шаг. И в полуметре от меня она остановилась.
Она начала наклоняться. Этот наклон… Ее лицо остановилось в сантиметрах от моего. Поначалу оно начало потихоньку дрожать, но потом стало трястись невообразимо быстро. Это была небольшая дрожь, как я и говорил раньше, вроде как выходишь из душа в комнату, где работает кондиционер, и тебя морозит. Ее зрачки были направлены так высоко, что я едва мог видеть их. Ее голова теперь дрожала так сильно, что я стал сомневаться, как это вообще возможно. И ее рот, ее рот был неестественно, не по-человечески открыт. Я клянусь, я видел, как края ее губ начали кровоточить, потому что ее кожа не могла выдержать такого.
Ни звука.
На улице было тихо, пожалуй, так тихо, как раньше никогда не было. И самое худшее — наступила ночь. Я знаю, я очень часто говорю это, но просто представь еще раз — ты стоишь, не шевелясь, посередине улицы, и перед тобой женщина с широко открытым и кровоточащим ртом в сантиметрах от твоего лица, и вокруг ни души. И ни единого звука.
21:54.
Давай же, давай!
И тогда она как будто услышала мои мысли, ее зрачки упали и уставились прямо на меня. Я практически отпрыгнул назад. Она закрыла свой рот, и я не верю, что говорю тебе это, но лучше бы она все еще держала его открытым. Ее челюсти начали быстро открываться и закрываться, как будто она кусала что-то невидимое. Ее зубы стучали друг о друга так сильно, что я был уверен, они сломаются.
Все, с меня было довольно.
Я сделал шаг назад и закричал «ЧЕРТ, ДА ПЕРЕСТАНЬ ТЫ УЖЕ!».
И она перестала. Зубы перестали стучать, рот закрылся, она отклонилась назад. Сделала шаг ко мне и в первый раз улыбнулась.
— Четыре… Три… Два… Один… — начала шептать она, не переставая улыбаться.
— Что это, что это такое? — умолял я. Я уже был готов схватить ее, потрясти, все, что угодно, но только бы получить ответ. Что она хотела от меня?
21:58.
— Какого черта! — послышалось сзади.
Наш командир.
Он подбежал ко мне, не обращая внимания на эту сумасшедшую суку напротив меня.
— Ты говорил с ней?
— Я…
— ТЫ ГОВОРИЛ С НЕЙ!
— Не переживай, я найду тебе другое занятие. Но твоя служба в гвардии окончена. Ожидай перевод в течение недели.
— Сэр, но я же просто…
— Это все, сынок, ты можешь идти, — сказал он, даже не глядя на меня.
Я был разъярен. Но все же, если мне будут платить, и мне не придется стоять на улице и возиться с туристами/сумасшедшими созданиями, меня это устраивает.
Новый график дежурств огласили, и, чтобы ты знал, меня назначили работать только на одну смену на этой неделе. Это было мне на руку, потому что мне нужно было посидеть с моей семилетней племянницей, которая приезжала из Бирмингема, и я уже распланировал всю неделю с ней.
Четверг прошел без инцидентов с этой сукой с широко открытым ртом. Моя девушка наконец успокоилась. Она уехала в Амстердам этим утром в хорошем настроении. Жизнь возвращалась в нормальное русло.
Моя смена в тот день была с 6 до 10 вечера напротив Сент-Джеймсского дворца. Обычно нас работало по двое, но по какой-то причине меня назначили стоять одного с 9 до 10 часов. Вот как выглядит место, где я работаю. Маленький деревянный пост — там мы стоим в случае непогоды.
— Ладно, постой здесь, почти закончили, — мой сослуживец сказал мне это в 21:02 и ушел.
Еще один час. Еще один час этой сраной работы, и я свободен. Боже, как же хорошо… Ночь была необыкновенно тихой, потом начался дождь, как к тому и шло. 21:30. Все еще мелкий дождь, все еще скучно. Почти все. 21:45. Дождь усиливался, и я решил провести последние минуты в будке.
Я обернулся.
Не стоило этого делать.
Вот и она.
Если бы я был писателем, я бы использовал все эти описательные средства, чтобы нарисовать картину, насколько ужасной была эта женщина той ночью. Позволь сказать тебе, это было самым страшным зрелищем в моей жизни, а я ведь видел, как ребенок погибает, наступив на мину.
Женщина стояла у входа будки. На ней было белое платье, которое практически светилось в темноте. Но ее лицо, черт, ее лицо. Она не смотрела на меня, что было еще хуже. Она смотрела на небо или куда там она еще могла смотреть, ее глаза были устремлены вверх так, что я мог видеть только низ ее зрачков. Ее рот был широко открыт, и я был точно уверен, что человек не сможет так отрыть его.
Было что-то нереальное в том, чтобы стоять напротив кого-то, кто не ведет себя разумно. Ну, типа, если тебя грабят, ты знаешь, что они хотят твои деньги. Если в тебя стреляют, ты знаешь, что они хотят убить тебя. Но настоящий ужас — это не знать, какого черта она хочет от меня.
21:49. Хорошо, 11 минут с этим, и я, наконец, смогу…
Она шагнула в мою сторону. Потом сделала еще шаг. И в полуметре от меня она остановилась.
Она начала наклоняться. Этот наклон… Ее лицо остановилось в сантиметрах от моего. Поначалу оно начало потихоньку дрожать, но потом стало трястись невообразимо быстро. Это была небольшая дрожь, как я и говорил раньше, вроде как выходишь из душа в комнату, где работает кондиционер, и тебя морозит. Ее зрачки были направлены так высоко, что я едва мог видеть их. Ее голова теперь дрожала так сильно, что я стал сомневаться, как это вообще возможно. И ее рот, ее рот был неестественно, не по-человечески открыт. Я клянусь, я видел, как края ее губ начали кровоточить, потому что ее кожа не могла выдержать такого.
Ни звука.
На улице было тихо, пожалуй, так тихо, как раньше никогда не было. И самое худшее — наступила ночь. Я знаю, я очень часто говорю это, но просто представь еще раз — ты стоишь, не шевелясь, посередине улицы, и перед тобой женщина с широко открытым и кровоточащим ртом в сантиметрах от твоего лица, и вокруг ни души. И ни единого звука.
21:54.
Давай же, давай!
И тогда она как будто услышала мои мысли, ее зрачки упали и уставились прямо на меня. Я практически отпрыгнул назад. Она закрыла свой рот, и я не верю, что говорю тебе это, но лучше бы она все еще держала его открытым. Ее челюсти начали быстро открываться и закрываться, как будто она кусала что-то невидимое. Ее зубы стучали друг о друга так сильно, что я был уверен, они сломаются.
Все, с меня было довольно.
Я сделал шаг назад и закричал «ЧЕРТ, ДА ПЕРЕСТАНЬ ТЫ УЖЕ!».
И она перестала. Зубы перестали стучать, рот закрылся, она отклонилась назад. Сделала шаг ко мне и в первый раз улыбнулась.
— Четыре… Три… Два… Один… — начала шептать она, не переставая улыбаться.
— Что это, что это такое? — умолял я. Я уже был готов схватить ее, потрясти, все, что угодно, но только бы получить ответ. Что она хотела от меня?
21:58.
— Какого черта! — послышалось сзади.
Наш командир.
Он подбежал ко мне, не обращая внимания на эту сумасшедшую суку напротив меня.
— Ты говорил с ней?
— Я…
— ТЫ ГОВОРИЛ С НЕЙ!
Страница 4 из 6
