— Гули-гули, гули… На, жри, жри, падла, пока я добрый…
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 17296
— одиноко грохотал Грабуткин над своими анекдотами. Задремавшая было палата завозмущалась.
— Заткнись, козёл! Не видишь — люди спят!
— Да я ж шоб вам веселее хотел!
— Заткни-ись!
Сильнее прочих возмущался тощий интеллигент в углу возле умывальника — он не любил Грабуткина и рад был всякому поводу наехать. Обиженно сопя, Грабуткин уполз в соседнюю палату — в карты играть.
Лишённый анекдотов, Толян уснул быстро. Глаза его открылись, только когда дежурная медсестра заорала: «Больные, ужинать!».
Ночью, как обычно, Толяну не спалось. Он слушал, как пердит во сне старик Рафат Шурафович, как скрипит зубами интеллигент в углу, как скулит и повизгивает проигравший семьдесят рублей Грабуткин. В этих звуках не было никакой тайны, ничего чудесного. Толян скучал. Протянув руку к тумбочке, он нашарил в её недрах свои запасы. Зазвенел пакет — толянова рука выгребла из него очередной боярышниковый фанфурик.
Ядовитый вкус заветной тинктуры взбодрил. Пустой флакончик прицельно полетел в голову Рафата Шурафовича, чей силуэт чётко темнел на фоне открытой двери. Тупо ударившись об лысину, пузырёк отлетел в угол, в темноту, где спал интеллигент. Никто не пробудился. Рафат Шурафович, правда, перестал храпеть и беспокойно завозился на своём ложе. Старику приснилось, что врач во время утреннего обхода тюкнул его по макушке своим чёрным молоточком.
«Крепко спят. Это хорошо. Жалко, что подковы с собой нету» — подумал Толян. Этот незаменимый предмет не позволила взять в больницу сестра.
Этой ночью яркие майские звёзды сулили Толяну мир и покой. Но он не хотел покоя — демон гнилых амбиций дразнил душу. Лукавый червь борьбы и вожделения подстрекал её к опасным действиям.
Маша Дронова, дежурная медсестра, читала детектив, где какие-то страшные злые злодеи кого-то сперва похитили, а потом убили. А может, наоборот. Маша была культурной девушкой — чтение книг увлекало её не меньше, чем распитие спиртных напитков. Поэтому она не заметила бесшумную изломанную тень, прозмеившуюся вдоль коридорной стены к сестринскому посту.
Быстрая сталь мелькнула в уютном свете настольной лампы. Маша Дронова едва успела оторвать взгляд от книжки…
Хрипов перерезанной глотки никто не услышал. Накачанная всякой дрянью неврология смотрела свои больные сны.
— Ты кто?
Толян невозмутимо разглядывал рассевшееся на полу возле унитаза существо. Существо, тоже невозмутимо, даже не глядя на Толяна, продолжало своё занятие — вырезание скальпелем кусков плоти из покойной медсестры Маши Дроновой.
Глубокой ночью, измученный бессоницей и бездеятельностью, Толян пошёл в толчок курить. Огромная лужа крови на сестринском посту, в которой намокала растрёпанная книжка, его не напугала и не удивила. От поста до двери сортира явно протащили по полу истекающее кровью тело. Толян стал наступать в кровь и с интересом смотрел, как тапочки оставляют на сером линолеуме красные следы. Вспомнив, что хотел покурить, он оставил это занятие и двинулся в туалет.
Там он и встретил существо. Оно чем-то напомнило Толяну родного дедушку Ивана. Когда дедушку нашли на чердаке через две недели после отравления самогоном, старичок выглядел примерно так же.
— Эй, я тебя спрашиваю… Ты что за чудо?
Существо покосилось на Толяна узкими гноящимися глазами. Глубокомысленно вертя в пухлых, почти детских пальчиках какую-то кровавую фигню из медсестринского нутра, оно проскрежетало:
— Я Жумейло-жихарь.
Немного помолчав, существо добавило:
— Я надпочешники очень люблю. Пососёшь надпочешник — сразу жить охота…
— А без этого не охота, что ли?
— Конечно, не охота. Я же народный умерец… Где народ умирает — там и я.
— Так.
Толян призадумался. Народные умерцы ему никогда раньше не встречались.
— А ты откуда? Я тебя раньше никогда не видел.
Умерец захихикал.
— И не мог ты меня видеть, дурачина… Я в простенье обитаю.
— Это где такое?
— А стены невидимые, которые меж душами людскими и всем вечным вселенским миром стоят. Внутри стен этих и живу я. Понял?
— Не понял я ни хрена… А на хуй ты Машку замочил? Ради надпочечников, что ли?
Жумейло-жихарь ткнул в сторону Толяна скальпелем. Толян попятился, роняя раскуренную было сигарету.
— Вот она, моя отмычка к башке твоей… Сталь да кровь… Да страх ваш глупый…
Синюшная, опухшая лапа Жумейлы нарисовала на голубом кафеле кровавую корявую свастику.
— Ты зачем это нарисовал? Ты разве фашист?
— Толян с удивлением увидел, как на лысой голове Жумейлы-жихаря появилась нацистская каска.
Умерец широко раззявил окроваленную пасть — холодная струя зелёной вонючей жижи ударила из неё Толяну в лицо.
Этой мерзости Толян не стерпел. Плюясь и шипя, как обиженный кот, он подскочил к умерцу и вырвал у него скальпель.
— Заткнись, козёл! Не видишь — люди спят!
— Да я ж шоб вам веселее хотел!
— Заткни-ись!
Сильнее прочих возмущался тощий интеллигент в углу возле умывальника — он не любил Грабуткина и рад был всякому поводу наехать. Обиженно сопя, Грабуткин уполз в соседнюю палату — в карты играть.
Лишённый анекдотов, Толян уснул быстро. Глаза его открылись, только когда дежурная медсестра заорала: «Больные, ужинать!».
Ночью, как обычно, Толяну не спалось. Он слушал, как пердит во сне старик Рафат Шурафович, как скрипит зубами интеллигент в углу, как скулит и повизгивает проигравший семьдесят рублей Грабуткин. В этих звуках не было никакой тайны, ничего чудесного. Толян скучал. Протянув руку к тумбочке, он нашарил в её недрах свои запасы. Зазвенел пакет — толянова рука выгребла из него очередной боярышниковый фанфурик.
Ядовитый вкус заветной тинктуры взбодрил. Пустой флакончик прицельно полетел в голову Рафата Шурафовича, чей силуэт чётко темнел на фоне открытой двери. Тупо ударившись об лысину, пузырёк отлетел в угол, в темноту, где спал интеллигент. Никто не пробудился. Рафат Шурафович, правда, перестал храпеть и беспокойно завозился на своём ложе. Старику приснилось, что врач во время утреннего обхода тюкнул его по макушке своим чёрным молоточком.
«Крепко спят. Это хорошо. Жалко, что подковы с собой нету» — подумал Толян. Этот незаменимый предмет не позволила взять в больницу сестра.
Этой ночью яркие майские звёзды сулили Толяну мир и покой. Но он не хотел покоя — демон гнилых амбиций дразнил душу. Лукавый червь борьбы и вожделения подстрекал её к опасным действиям.
Маша Дронова, дежурная медсестра, читала детектив, где какие-то страшные злые злодеи кого-то сперва похитили, а потом убили. А может, наоборот. Маша была культурной девушкой — чтение книг увлекало её не меньше, чем распитие спиртных напитков. Поэтому она не заметила бесшумную изломанную тень, прозмеившуюся вдоль коридорной стены к сестринскому посту.
Быстрая сталь мелькнула в уютном свете настольной лампы. Маша Дронова едва успела оторвать взгляд от книжки…
Хрипов перерезанной глотки никто не услышал. Накачанная всякой дрянью неврология смотрела свои больные сны.
— Ты кто?
Толян невозмутимо разглядывал рассевшееся на полу возле унитаза существо. Существо, тоже невозмутимо, даже не глядя на Толяна, продолжало своё занятие — вырезание скальпелем кусков плоти из покойной медсестры Маши Дроновой.
Глубокой ночью, измученный бессоницей и бездеятельностью, Толян пошёл в толчок курить. Огромная лужа крови на сестринском посту, в которой намокала растрёпанная книжка, его не напугала и не удивила. От поста до двери сортира явно протащили по полу истекающее кровью тело. Толян стал наступать в кровь и с интересом смотрел, как тапочки оставляют на сером линолеуме красные следы. Вспомнив, что хотел покурить, он оставил это занятие и двинулся в туалет.
Там он и встретил существо. Оно чем-то напомнило Толяну родного дедушку Ивана. Когда дедушку нашли на чердаке через две недели после отравления самогоном, старичок выглядел примерно так же.
— Эй, я тебя спрашиваю… Ты что за чудо?
Существо покосилось на Толяна узкими гноящимися глазами. Глубокомысленно вертя в пухлых, почти детских пальчиках какую-то кровавую фигню из медсестринского нутра, оно проскрежетало:
— Я Жумейло-жихарь.
Немного помолчав, существо добавило:
— Я надпочешники очень люблю. Пососёшь надпочешник — сразу жить охота…
— А без этого не охота, что ли?
— Конечно, не охота. Я же народный умерец… Где народ умирает — там и я.
— Так.
Толян призадумался. Народные умерцы ему никогда раньше не встречались.
— А ты откуда? Я тебя раньше никогда не видел.
Умерец захихикал.
— И не мог ты меня видеть, дурачина… Я в простенье обитаю.
— Это где такое?
— А стены невидимые, которые меж душами людскими и всем вечным вселенским миром стоят. Внутри стен этих и живу я. Понял?
— Не понял я ни хрена… А на хуй ты Машку замочил? Ради надпочечников, что ли?
Жумейло-жихарь ткнул в сторону Толяна скальпелем. Толян попятился, роняя раскуренную было сигарету.
— Вот она, моя отмычка к башке твоей… Сталь да кровь… Да страх ваш глупый…
Синюшная, опухшая лапа Жумейлы нарисовала на голубом кафеле кровавую корявую свастику.
— Ты зачем это нарисовал? Ты разве фашист?
— Толян с удивлением увидел, как на лысой голове Жумейлы-жихаря появилась нацистская каска.
Умерец широко раззявил окроваленную пасть — холодная струя зелёной вонючей жижи ударила из неё Толяну в лицо.
Этой мерзости Толян не стерпел. Плюясь и шипя, как обиженный кот, он подскочил к умерцу и вырвал у него скальпель.
Страница 2 из 3
