Федор Михайлович Достоевский прославился своей тягой к пустой рефлексии, кою иногда называют «духовностью» или«богоискательством». В таких произведениях, как «Преступление и наказание» и«Братья Карамазовы» писатель фантазирует об убийствах, приписывая героям (и даже лицам, имеющим весьма косвенное отношение к преступлению — таким как Иван Карамазов) невероятные душевные терзания, по силе своей приближающиеся к психическому расстройству.
Добавить в моё избранное
11 мин, 19 сек 3919
Сравнение совести и ипохондрического наслаждения собственными болезнями становится практически неприкрытым.
Затем речь заходит о нематериальном мире, причем следует небольшой пародийный спор на тему «может ли в том мире существовать топор». «Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг земли, caм не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и все» — рассуждает«чорт». Здесь напрашивается аналогия со стандартными абсурдными рассуждениями средневековой философии из серии «сколько ангелов могут уместиться на кончике иглы». Рассуждения эти стали особенно смешны в XIX веке, когда наука встала на ноги и четко отделила материальное от нематериального.
Далее «чорт» рассказывает о«реформах» в области адских мук:«Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли,» угрызения совести«и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от» смягчения ваших нравов«. Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь».
После этого собеседник напоминает Ивану слащавый анекдот о двух секундах райского блаженства, за которыми не жаль пройти квадриллион километров. Этот анекдот Иван сочинил в ранней юности… Любопытно, что сейчас о нем напомнил ему именно субъект, представляющий собой «все самое гадкое и глупое».
Попутно «чорт» уличает Ивана в гордыне:«Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии,» гремя и блистая«с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому великому человеку мог войти такой пошлый чорт?». Также он признается: «Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра». Отметим, что из этого «совершенно напротив» следует, что«чорт» Достоевского, желая добра, приносит зло… Он напрямую не заявляет об этом, но далее признается, что творить добро у него не выходит:«Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости». Он поясняет, что если бы творил добро — то нарушил бы мировое равновесие, вследствие чего «тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий».
В общем, «чорт» пускается в то самое вульгарное самооправдание, о котором говорилось выше. Воистину плоть от плоти Ивана!
Затем галлюцинация напоминает Ивану еще одно его юношеское размышление: «Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную».
Далее «чорт» прибавляет, что Ивану необязательно ждать прозрения всего человечества — можно просто прозреть самому…«Новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека». В ответ на эти искусительные слова Иван запустил в галлюцинацию стаканом, и она исчезла.
Пожалуй, в этом финальном выступлении кроется ядро диалога и вся суть личности Ивана. Некогда ему пришла в голову вполне логичная и правильная мысль, предполагающая отказ от авраамической религии. Но вместо того, чтобы честно последовать этой мысли, Иван начал утробно рефлексировать ею, переваривая ее в какое-то поганое зеленое месиво. Наконец много лет копившаяся отрыжка этой мысли («если бога нет, то все позволено»), попала в уши лакея… После этого Иван уже не мог счесть убийство отца простым совпадением. С его точки зрения, это убийство — прямое следствие его отрыжки, а не каких-то личных качеств лакея (хотя этих качеств с лихвой хватает для объяснения мотивов преступления — неспроста же убийца вешается вскоре после того, как признался Ивану в своем поступке).
Затем речь заходит о нематериальном мире, причем следует небольшой пародийный спор на тему «может ли в том мире существовать топор». «Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг земли, caм не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и все» — рассуждает«чорт». Здесь напрашивается аналогия со стандартными абсурдными рассуждениями средневековой философии из серии «сколько ангелов могут уместиться на кончике иглы». Рассуждения эти стали особенно смешны в XIX веке, когда наука встала на ноги и четко отделила материальное от нематериального.
Далее «чорт» рассказывает о«реформах» в области адских мук:«Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли,» угрызения совести«и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от» смягчения ваших нравов«. Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь».
После этого собеседник напоминает Ивану слащавый анекдот о двух секундах райского блаженства, за которыми не жаль пройти квадриллион километров. Этот анекдот Иван сочинил в ранней юности… Любопытно, что сейчас о нем напомнил ему именно субъект, представляющий собой «все самое гадкое и глупое».
Попутно «чорт» уличает Ивана в гордыне:«Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии,» гремя и блистая«с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому великому человеку мог войти такой пошлый чорт?». Также он признается: «Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра». Отметим, что из этого «совершенно напротив» следует, что«чорт» Достоевского, желая добра, приносит зло… Он напрямую не заявляет об этом, но далее признается, что творить добро у него не выходит:«Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости». Он поясняет, что если бы творил добро — то нарушил бы мировое равновесие, вследствие чего «тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий».
В общем, «чорт» пускается в то самое вульгарное самооправдание, о котором говорилось выше. Воистину плоть от плоти Ивана!
Затем галлюцинация напоминает Ивану еще одно его юношеское размышление: «Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную».
Далее «чорт» прибавляет, что Ивану необязательно ждать прозрения всего человечества — можно просто прозреть самому…«Новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека». В ответ на эти искусительные слова Иван запустил в галлюцинацию стаканом, и она исчезла.
Пожалуй, в этом финальном выступлении кроется ядро диалога и вся суть личности Ивана. Некогда ему пришла в голову вполне логичная и правильная мысль, предполагающая отказ от авраамической религии. Но вместо того, чтобы честно последовать этой мысли, Иван начал утробно рефлексировать ею, переваривая ее в какое-то поганое зеленое месиво. Наконец много лет копившаяся отрыжка этой мысли («если бога нет, то все позволено»), попала в уши лакея… После этого Иван уже не мог счесть убийство отца простым совпадением. С его точки зрения, это убийство — прямое следствие его отрыжки, а не каких-то личных качеств лакея (хотя этих качеств с лихвой хватает для объяснения мотивов преступления — неспроста же убийца вешается вскоре после того, как признался Ивану в своем поступке).
Страница 3 из 4
