Пересмешники в пустоте

Жму отбой. Воду сейчас подвезут, микрофон уже меняют, Главная Звезда Вечера — в цепких руках стилистов. Передышка. Успею — можно выпить кофе.

Но спуститься в кафе не дают. Ланская, черт бы ее взял. Перехватывает на лестнице и смотрит на меня, как удав на кролика. Модно одетый и безупречно накрашенный удав.

— Подожди, Марья. Что там Лара?

— А что Лара?

— Пять минут назад она была жива-здорова, требовала три литра «Эвиан» и беспроводной микрофон.

— Готовится.

— Отлично, — выдыхает Ланская с облегчением.

— Значит, так. Иди сейчас же в гримерку и унеси все телефоны. Встань возле Ларки и не подпускай к ней никого, кроме стилистов. Чтоб не пролезла ни одна участливая сволочь. Только что звонили. У нее отец разбился на машине. Звал ее. Попрощаться. Смотри мне, чтобы до нее это не дошло, пока не отпляшет на сцене свои полтора часа.

— Отец?

— Чувствую, как в пальцах зарождается лихорадочная дрожь. Вот-вот побежит по всему телу. Отец, на машине, разбился… Точно как у меня. Но мой не успел попрощаться. Он вообще ничего не успел.

— Ольга Николаевна! Так может, пусть попрощается? Перенесем концерт на два часа или на три… — говорю и понимаю, что это бред, утопия, отсюда до Москвы час лету только в одну сторону, и то если будет рейс.

Ланская кривится.

— Ты меня поняла. Отвечаешь лично. Если Ларка сорвет концерт — вылетишь к чертовой бабушке. Все, не стой.

Отец. Умирает. Лара Мир болтает с парикмахершей, пока стилисты рисуют на ее лице страсть и любовный порыв. Потом она выйдет на сцену, к тем, кто сейчас под зданием «Олимпийского» бьется в восторженном самозабвении. Потом — «бисы» автографы, гостиница. Самолет до Москвы — утром. Оба Лариных телефона — у меня в кармане. Выключены. Ее уже начали искать. Отца она обожает.

Обожала.

— Маш! — тянет она капризно, оборачиваясь ко мне.

— Чего стоишь? Микрофон заменили? Где хоть один мобильный? Папка не звонил?

Это ее ритуал — перед выступлением чирикать с отцом. Я щурюсь на пеструю батарею баночек и флаконов поверх ее головы. Стараюсь не смотреть в глаза.

— Звонил. Желал удачи. Он сказал, что будет занят, не сможет поговорить…

— Занят? — фыркает Лара.

— Чем же, интересно? Ладно. Тонька, заканчивай уже, мне «Я твоя» еще прогнать надо! Ну что застыла?

… Потом она прорыдает всю дорогу до аэропорта. И весь полет. До нее, конечно, дозвонятся, но слишком поздно. Отец умрет, не дождавшись. Ланская останется довольна, хоть Ларка и будет в истерике кричать, что уволит ее. Обе знают: Ольга продюсер и генератор идей, без нее проект «Лара Мир» загнется на следующий же день. Ланская не преминет об этом напомнить, брезгливо отряхивая рукав шелковой блузки, за который Лара хватала ее перепачканными в туши и тоналке пальцами.

О помощнице Маше никто не вспомнит. Помощнице Маше гарантирована бессонная ночь, тошнотворные муки совести и муки зависти. К Ланской. Ее расчетливому хладнокровию и королевской невозмутимости.

Никогда еще мне так не хотелось заполучить хоть толику всего этого.

Распоряжаться. Подчинять. Плевать на всех. Идти по головам.

… Заснуть получается только на третью ночь.

— Какие мы впечатлительные…

Сначала появляется голос.

Мужской. Молодой. Сочащийся всеми оттенками насмешки — от вкрадчивой иронии вначале до откровенной ехидцы под конец фразы.

Потом из темноты выступает человек.

Я вскидываюсь на кровати… и с облегчением валюсь обратно на подушку. Это сон. У него лицо Лары Мир. Почти такое же женственное, тонкое, с родинкой у рта.

Изучаю его, одурманенная дремотой. Нет. Не Лара. Чем дольше смотрю, тем яснее становится: это живая карикатура. Родинка выпирает, как коричневая горошина. Узкий разрез глаз делает лицо монголоидным. Яркие губы — слишком большие: вареники, точно вареники! Волосы не медные, а в морковную рыжину…

Моргаю — и передо мной снова мужская версия Лары. Но лучше не вглядываться в это смазливое лицо.

— Кто ты?

— А на кого похож? — крупный рот растягивается в ухмылке. Вдруг что-то бьет под дых, и я прижимаю руки к груди. Похож… Отец! Это ее отец. Кто похож — тот отец, это сон, и все выводы здесь единственно верные.

— Я добрая фея. Можешь называть меня крестной. Пора на бал!

Он протягивает мне руку ладонью вверх. На ладони лежит монетка — как подаяние.

Вскакиваю, завернувшись в одеяло. Бал! Бал в честь Лары Мир — что может быть естественнее, и непременно в компании ее покойного отца, вернувшегося к жизни молодым! Это сон. Все решения здесь тоже единственно верные.

С меня сдергивают одеяло, и я прикрываюсь руками. Ночная рубашка — символическая полупрозрачная тряпочка.

— Для Мэрилин Монро на решетке подземки, — змеится новая усмешка, — коротковата юбка и тощеват зад.