Надо жрать

Разве обряд, который он сейчас выполняет, не признан обществом, не одобрен властью? Нет, конечно же, он все делает правильно, а если и кажется, что поступок его — неверный, то следует помнить о том, что в данном обществе это — вполне естественное социальное поведение, что так делают все, а значит и ему так поступать не зазорно.

Можно даже сказать, подумал Вигол, что этот обряд Приятия он делит со всеми остальными людьми, поклоняющимися Нглуи Нграку, а потому вина его дробится на множество частиц, каждая из которых по отдельности почти что невесома. Ее считай, что не существует — да-да, именно так. И все же в глубине души Вигол понимал, что частица эта, пусть и ничтожная, все же была. Какая-то крупица его поступка вцепилась в него и не отпускала — о, Вигол дорого бы дал за то, чтобы узнать, насколько она велика, эта часть!

Каково соотношение в каждом поступке воли самого человека и власти Всемогущего Случая? Кто виноват в том, что он сейчас будет давиться Семеновым — сам Вигол или общество, его породившее? С одной стороны, вина была на Виголе — никто ведь не принуждал его к обряду Приятия, решение это он принял сам.

С другой, иного способа добиться желаемого в существующем обществе у него не было, а от осуществления замыслов Вигола зависело очень многое. Не судьбы мира, конечно, но будущее его самого и его детей зависело от того, пойдет ли этот новый бизнес, будет ли он приносить доход. Можно сколько угодно порицать эгоизм семьи, рода, племени, можно сколько угодно восхвалять альтруизм и самопожертвование, но ясно одно: дети наши должны быть накормлены, одеты, устроены в школу, и даже если мы знаем, что ради этого незнамо где должен пострадать неведомый Семенов — что ж, так тому и быть.

В сущности, по-настоящему мучило Вигола только то, что Семенов этот в его случае был вовсе не гипотетический, не болтался где-то в отдалении, а лежал прямо перед ним на большом фаянсовом блюде, мелко порезанный и обильно сдобренный перцем. Гарниром к нему прилагалась фасоль, но ее Вигол уже съел. Настало время вонзить зубы в ляжку ближнего своего.

— Послушай, — сказал Вигол жене, желая оттянуть начало трапезы.

— Как ты думаешь, что было бы, не будь этой жабы?

— Какой еще жабы? — спросила жена.

— Ну, этой, — Вигол почесал затылок.

— Нглуи Нграка.

— Было бы то же самое, — ответила она со вздохом.

— Тебе бы все равно пришлось сожрать этого Семенова, пусть и не буквально. Разорить, выдавить из бизнеса — ты понимаешь. Такова жизнь, Вигол. А теперь ешь, пожалуйста, свой обед — зря я его, что ли, разогревала?

Такова жизнь — этим Виголу и пришлось утешиться. Хорошо хоть он должен растить двоих детей, а не двадцать, как его сослуживец Либов. Откуда тому было знать, что нежная его невеста незадолго до свадьбы претерпела Божественную Метаморфозу и вместо того, чтобы рожать по-человечески, мечет икру, словно рыба? Двадцать сыновей — крепких, злобных, прожорливых — это только в сказке чудесно, а на деле не так уж легко прокормить всю эту ораву. И ладно бы от Либова требовался лишь хлеб насущный — детишек ведь следовало куда-нибудь пристроить, дать им дорогу в жизнь! Высшее образование — вот что занимало мысли Либова. Конечно, размышлял он, кто-то из его многочисленного потомства поступит сам, и все же из двух десятков по меньшей мере за пятерых придется нести магарыч.

Денег у Либова не было, и он решил проблему просто. Сразу же после выпускного вечера он собрал сыновей в одной комнате и заявил, что здесь и сейчас они должны биться друг с другом насмерть, и тот, кто останется последним, гарантированно поступит в МГИМО.

— Вышел я, дверь запер, — рассказывал он Виголу, — Слышу: крики, визги, хруст. Через час захожу и вижу: остался один, младшенький. Довольный, глазки горят, пузико круглое. Отрыжечка, конечно, как же без нее. Сейчас учится на втором курсе, недавно сессию закрыл. Будущий культуролог!

Да, Либову пришлось куда хуже, чем ему — это Вигол признавал. Скрепя сердце, он воткнул вилку в мясо, выворотил кусочек, положил в рот и принялся жевать. Мясо оказалось вполне съедобным, даже вкусным. Чем-то оно напоминало свинину, но было чуть более жестким. Некстати вспомнился рассказ знакомой блокадницы о том, как в одном из детских домов Ленинграда детей пришлось-таки накормить человечиной. Война уже кончилась, а они все просили, просили этого мяса…

Первую порцию Вигол одолел быстро, вторую — тоже.

— Какой ты у меня молодец, — сказала жена.

— Вкусно?

Вигол кивнул.

— Я старалась. Завтра попробую бабушкин рецепт. Ты же у меня любишь пельмени, да? Любишь пельмешки? Любишь?

— Люблю, — ответил Вигол.

— Много там еще осталось?

— Где? — не поняла жена.

— В холодильнике.

— А, там… Много, Вигол, много. Вся морозилка, считай, только им и забита. Ничего — за неделю успеешь.