1886 год

— Это тоже ревность, только в положительном проявлении. Однако вы наблюдаете их отношения со стороны, вероятно, и не понимаете причины некоторых вещей. И вы смотрите на ситуацию только с одной точки зрения.

Питерс закурил вторую сигарету. Видимо, разговор держал его в таком же напряжении, как и меня. Но я решил, что раз уж у меня есть теперь права друга, то в следующий раз я напомню ему, что здоровье следует беречь.

— Я смотрю со своей собственной стороны. Шеф никогда не жаловался мне, а это значит, что он не жаловался никому. Но я не слепой, я вижу то, что вижу. Бывало, Шерлок по нескольку недель не приходил к брату. А уж кокаин…

В голосе Питерса впервые послышались твердые нотки:

— Вы осуждаете Шерлока за пристрастие к кокаину, это можно понять, конечно. Но кокаин — не морфий, не опиум, не гашиш — это не то вещество, о губительном действии которого все прекрасно осведомлены. Это до сих пор пропагандируемый некоторыми врачами стимулятор. Когда Шерлок стал принимать кокаин, он не мог заранее знать, каким образом тот на него воздействует.

— А когда продолжал? Невзирая на то, что отношение брата к своей привычке он прекрасно знал. Слава Господу, что бросил… В общем-то, я надеюсь, что он и в остальном… изменился. И я не хочу задеть Шерлока, не потому, что тогда шеф рассердится на меня, правда. Просто не хочу — шеф очень его любит, так что я желаю ему только хорошего.

— Грей, это на самом деле очень тяжело — быть для кого-то единственной любовью всей жизни. Это налагает на человека такую ответственность, что не всякий ее выдерживает. Особенно когда человек, который тебя любит, кажется идеальным во всем.

— Он не кажется, он такой и есть!

Стоп. Кажется, я стал горячиться.

— Вы забыли прибавить «для меня», — улыбнулся Питерс и мягко тронул меня за локоть. — Никто не может быть идеальным — и слава богу.

Прикосновение ничуть меня не успокоило. Наоборот — во мне будто открылся какой-то шлюз.

— Ему ведь не надо ничего сверхъестественного, Питерс! — воскликнул я. — Ему бы только чувствовать, что он нужен брату. Ну и знать, что у брата все хорошо. Что тут тяжелого, помилуйте!

— Это вполне естественно для мальчика двадцати лет — желание почувствовать себя независимым, но Шерлок давно это перерос. У них ведь не совсем братские отношения, вы же понимаете — скорее сыновье-отцовские. Но мистер Холмс нужен брату — уж не думаю, что у него были хоть какие-то сомнения на этот счет.

— Наверное, сомнений не было. Но и отдачи… В общем, я очень надеюсь, что перерос. Мы ведь все практически ровесники — он, вы, я.

— А какой, по-вашему, должна была быть отдача?

Вот так вопрос. Как так можно? Проявлять проницательность в одном — и не видеть очевидного?

— Равноценная, Питерс. Любовь на любовь, забота на заботу, нежность на нежность. Он имеет на это право — в отличие от меня, да. Глупо отрицать то, что вы и так понимаете.

Питерс, конечно, понимал. И надеюсь, еще и то, что я ни с кем никогда раньше не говорил о таких вещах.

— Имеет право в отличие от вас? — спросил он. — Но отчего же вы не имеете на это права?

— Я всего лишь его помощник. Секретарь, доверенное лицо. Я многое могу — даже давать ему советы. Но этим правом он наделил меня сам. На то, на что он мне прав не давал, я прав и не имею.

— Извините, я не сразу понял, что вы имеете в виду мистера Холмса и вас. Подумал было, что вы вообще отказываете себе в праве на такую отдачу от кого бы то ни было.

— От кого же еще? — удивился я. Не Шерлока же он имеет в виду.

— Да от кого угодно. Впрочем, для вас мир, видимо, сосредоточен на вашем шефе, — Питерс грустно улыбнулся.

Я подумал, что он просто прощупывает почву. Пытается понять: не является ли мое расположение к нему следствием того, что я хочу просто доставить приятное мистеру Холмсу — ведь тот был в какой-то степени привязан к «своему маэстро».

— Полагаю, я отдаю людям не меньше серебра, что они дают мне. И я более чем благодарен всем, кто… — я запнулся, подбирая слова, — кто готов делиться своим серебром со мной.

Так неожиданно у меня появился друг. Возможно, первый и последний в моей жизни, немного странный друг, которого я делил с обоими Холмсами… человек, дружба с которым, я почему-то был уверен, продлится до самой смерти кого-то из нас.

И все-таки Питерс был добряк: он так хотел, чтобы окружающие его люди относились друг к другу с большей теплотой. Не скажу, что я сразу воспылал к младшему Холмсу симпатией, но стал менее критически смотреть на некоторые вещи. Мы даже однажды в марте столкнулись с ним в мастерской Питерса и довольно мило поговорили за чашечкой кофе, который наш общий друг сварил по своему рецепту. Холмс выглядел спокойным. Я знал, что он напряженно работал и брата он навещал регулярно. Питерс как-то испытующе поглядывал на нас обоих. Я думал, что он волнуется: не разругаемся ли мы у него в гостях? Но, к сожалению, он видел больше, чем я. И вскоре оказалось, что я многое упустил и не заметил тревожных примет.