1887 год

— Понимаете, — продолжала она со спокойной улыбкой, — рано или поздно мы узнаем печальную истину: люди очень далеки от идеала. Прежде всего, родители. Они могут перестать быть идеалом по разным причинам — иногда просто потому, что начинается бунт, все в определенном возрасте склонны бунтовать. Иногда потому, что они далеки даже не от идеала, а просто от образа порядочного человека. Вы извините, что я так отвлеченно. Но, мне кажется, мы все несколько раз научаемся любить своих родителей — если они нам дают возможность полюбить их заново. Наверное, ваш отец просто не дал вам такой возможности, но это не значит, что вы его не любили в раннем детстве, например.

— Хорошо, если вы правы, Айрин… Потому что я, как ни парадоксально, чувствую себя виноватым за то, что не любил его. Не перед ним — перед матерью. Она его очень любила, а я не смог. Он был сложным человеком, но как раз меня он любил, и лично я не видел от него ничего плохого… Сложно понять, почему мы вообще любим кого-то. Если вы правы, то я должен был бы любить его в ответ… а я хорошо помню, что в детстве очень любил свою мать, и совсем не помню, чтобы любил отца. Уважал, пожалуй, слушался — до какого-то момента…

— Если я разобралась в ваших отношениях с братом… — Айрин запнулась, ожидая возражения с моей стороны или протеста. Но не дождалась и продолжила: — Это очень неправильно, когда старшие дети начинают заменять родителей. Неправильно по отношению к старшим. Я не говорю, что плохо. Несправедливо. Невозможно уважать несправедливость.

— Смерть всегда несправедлива… У нас не было выбора, Айрин. Наша матушка умерла, когда Шерлоку было четыре года. А отцу он был просто не нужен. Но я не сетую на то, что заменил ему родителей, вовсе нет. Скорее наоборот, я не знаю, как перенес бы потерю матери, не будь у меня младшего брата, которому я был необходим. Именно забота о нем всегда придавала смысл моей жизни.

— Но вы не научились заботиться о себе? И желать себе счастья тоже не научились? — Айрин тронула меня за руку; у нее это получилось так просто и непосредственно, что я даже не вздрогнул.

— Хм… не знаю. Наверное, нет. Никогда не задумывался…

— И должен прийти Джон, например, и попытаться вас уговорить, чтобы вы о себе позаботились? А вы будете сердиться на него и упрямиться, потому что вам кажется неправильным себя немного пожалеть?

— Начни я себя жалеть, я еще в детстве потерял бы способность справляться с собой. Пусть лучше каждого жалеет кто-то другой, я думаю. Главное, чтобы вообще имелся такой человек.

— Ничего нет неправильного в том, чтобы иногда себя пожалеть — например, давать себе отдых, читать любимые книги не только когда доктор уложит вас в постель.

— Так ведь это не специально, Айрин, — засмеялся я. — Просто обычно я устаю, сам того не замечая. Работаешь вроде бы, работаешь, потом оказывается, что прошло два дня… бывает. И это даже не физическая усталость. А работать я люблю. Знаете, я понимаю Шерлока, когда он бунтует против безделья…

— Но разве, когда вы работаете, вы не беспокоитесь за результат или от мыслей, удастся ли вам справиться с задачей? Ведь это тоже утомляет — и утомляет физически. А тут еще добавились переживания из-за брата.

Я ответил не сразу.

— Наверное, нельзя так говорить и звучать будет странно, но у меня никогда в жизни не было мыслей, что я могу не справиться с задачей, когда это касается моей работы. Потому что результат зависит от меня — и только от меня. А вот когда от меня не зависит ничего… вот тогда сердце и болит… Вы простите, не знаю, к чему я все это вам говорю…

— Друг мой, зачем вы извиняетесь? Не нужно.

Айрин не смотрела прямо на меня, а отвела глаза и вдруг предложила:

— Давайте выпьем чаю, хотя и не время?

— Давайте, — улыбнулся я. — Никогда не пил чай лежа, правда. Если вас не затруднит, Айрин, позвоните Берте, она все сделает.

Берта не удивилась, конечно. Через десять минут чай был накрыт прямо в спальне. Свежая выпечка, теплые еще бисквиты… Я-то знал, что Берта готова в любой момент принести мне вкусное, если я дома. Но Айрин явно была удивлена такой быстротой и решительно помогла Берте поставить у самой кровати маленький столик.

— Давайте подложим вам еще одну подушку, так будет удобнее.

Мне пришлось сесть и даже зажмуриться, когда Айрин оказалась ко мне слишком близко. Потом она поставила мне на колени поднос для завтрака и налила чаю.

— Вот, это очень удобно.

Потом она взяла блюдце с пирожным и осторожно отделила вилочкой кусочек. Так аккуратно, будто кошка, когда она трогает лапой что-то незнакомое.

— Вы любите сладкое, Айрин?

— Сладкое портит фигуру, — сокрушенно пошутила она, хотя я видел, что пирожное ей понравилось. — Но я люблю шоколад.

— А Сесил? Ему пока не надо думать о фигуре — возьмете потом ему пирожных с собой, хорошо? Таких вы нигде не найдете, мой повар делает их по рецепту своей прабабки, крем на основе сыра и шоколада.

— Сыр с шоколадом? — Айрин покосилась на тарелку. — Никогда бы не подумала. Возьму, спасибо, малышу понравится.