1887 год

Я сидел на полу до самой темноты, все время думая лишь об одном: Майкрофт узнает и отречется от меня. Хотя лето стояло жаркое, но я вскоре замерз и наконец перебрался на кровать. Я только разулся и завернулся в покрывало — кто знает, может мне скоро велят собирать вещи и отправят куда-нибудь подальше от дома. Меня начало трясти, и пока я еще мог соображать, я подумал, что это нервное. Я смутно помню, что отец открывал дверь и сказал с порога, даже не заглянув в комнату, что написал Майкрофту и письмо уже отвезли на почту. Я ничего не смог ответить. У меня началась горячка — то мне казалось, что брат уже приехал, я видел его перед собой как воочию, и он говорил мне ужасные вещи, и, если бы у меня тогда были хоть какие-то силы встать, я бы, наверное, удавился. В редкие минуты просветления я понимал, что лежу в постели — меня кто-то из прислуги раздел и накрыл одеялом. Реальность свелась к открыванию и закрыванию двери — иногда это означало, что мне давали воды или чего-то еще. Тогда я понимал, что брата дома нет, но я потерял счет времени и не знал, сколько дней прошло — два или целая неделя.

Я услышал голос Майкрофта и подумал, что у меня опять галлюцинации, хотя потом понял, что жар спал. Но я боялся открыть глаза — даже когда почувствовал, что брат щупает мне лоб.

— Как ты вообще можешь до него дотрагиваться? — послышался голос отца.

— Ваш способ «дотрагиваться» в такой ситуации кажется мне гораздо более неприемлемым, отец. Как вы вообще могли его ударить?

— Вероятно, я должен был по-отечески обнять его и благословить на союз с конюхом? Бога ради, Майкрофт, ты еще не понял, что он натворил? Это бросает тень на семью — и на тебя в том числе.

Я лежал, почти не дыша, и молился — только бы не зарыдать.

— Вы прекрасно знаете, что многие дети экспериментируют с этим. Уверен, речь не шла о союзе с конюхом. И если уж правду сказать, тень на семью бросает скорее поведение отца, который позволяет себе унижать собственного ребенка на глазах прислуги. Что сказала бы мама, если бы видела это?

Повисло молчание, но я чувствовал, как растет гнев отца.

— Никогда не думал, что скажу это, но счастье, что мать не дожила до того, чтобы увидеть такой позор.

— Что ж, сейчас я готов согласиться с вами. Она любила вас, и ей было бы больно видеть, что вы сделали с ее сыном. Хоть вам никогда не было до него дела, но мне казалось, что вы хотя бы в память о ней… — Майкрофт осекся. — Как только он поправится, я увезу его. Сожалею, что так задержался. Мне надо было сделать это еще несколько лет назад.

— Ты меня осуждаешь? — зашипел отец. Не закричал по своему обыкновению, а именно придушенно зашипел. Но, видимо, другая мысль перевесила. — Не делай глупостей — он не умрет, поправится и уедет в колледж. Тебе незачем портить карьеру из-за безумств брата, не для этого ты работал в поте лица.

— Вы знаете, что я никогда не делаю глупостей. — Майкрофт говорил спокойно и размеренно, словно не испытывал никаких эмоций. — И не думаю, что моей карьере что-то грозит: хоть вы и подняли крик на весь дом, но прислуга хорошо относится к мальчику, а вы вряд ли кричали так громко, что вас слышали в Оксфорде. Но если придется — я рискну и карьерой. Он уедет со мной в университет, а по окончании каникул, конечно, поедет в колледж. Через год я заканчиваю курс и сниму квартиру в Лондоне. Ему и впредь будет где проводить каникулы. Вам мы более не станем докучать.

Дверь громко хлопнула, и я вздрогнул. И тут же почувствовал, как кровать прогнулась. Ладони брата легли мне на плечи поверх одеяла.

— Не бойся, мой мальчик. Он ушел.

— Тебе это не противно? — спросил я, не открывая глаз.

— Это? Нет, если я правильно понимаю твой вопрос. Разве тебе противно, когда на твоих глазах, скажем, мужчина ухаживает за женщиной?

— Ухаживания мужчин сводятся к красноречивым взглядам и прогулкам по тенистым аллеям — иногда даже не под руку, — выдавил я и решился открыть глаза. Туман какой-то, да еще кружится.

— Поверь — не всегда. Просто воспитанные люди не имеют обыкновения заглядывать в самые тенистые уголки аллей, если туда ушли двое. Или караулить за конюшнями…

Я с трудом различал Майкрофта и не мог видеть выражение его лица, когда он это произнес, но его слова причинили мне боль. Мне всегда казалось, что брат любит нашего отца или привязан нему, а сейчас он говорил о нем как о чужом человеке, и о человеке дурном, не заслуживающем ни чувств, ни переживаний. И это случилось из-за меня. Глаза защипало, и я снова зажмурился.

— Не надо, мальчик мой, он того не стоит. Завтра мы уедем. Поживешь пока у меня, летом народу мало, я договорюсь на кампусе. Если хочешь, можем съездить в Лондон. Посмотришь город, сходим в театр.

И тогда я в полной мере прочувствовал смысл довольно пафосной фразы «во мне что-то умерло в это мгновение».

Майкрофт встал, но только лишь для того, чтобы позвать горничную и велеть принести мне теплого молока.

— Можешь сесть, Шерлок? Я помогу тебе. Надо выпить это. Давай я подержу.