1887 год

Вот уж от взбивания мне подушки я решительно отказался. В ожидании Майкрофта я сидел в постели, и в памяти вдруг всплыла фраза брата насчет времени, в течение которого я смогу мириться с его занудством. Совсем не в нем было дело — иногда и брат мой не всеведущ. Дело было во мне. Я знал, что пройдет месяц-другой, и в душе у меня станет подниматься смутная паника — ожидание, что хорошее скоро закончится. И я предпочту сбежать раньше. Потом успокоюсь, остыну и вернусь.

Это была уже третья попытка справиться с тостами. Майкрофт их даже нарезал — наверное, чтобы я от них уж точно не отказался.

— Обещал не занудствовать, но поесть тебе все-таки придется, хорошо?

— Обещал, да, — не удержался я от иронии. — Между прочим, я сам попросил.

— Вот и ешь, — велел брат, присаживаясь на постель и придерживая чашку рукой, чтобы она не упала с подноса, — если не хочешь послушать про злых цыплят, которые могли вывестись из этих яиц.

— Не надо! — рассмеялся я. — Это уже страшные сказки на ночь.

Брат решительно вложил мне в руку вилку.

— Во сколько ты обычно встаешь?

— Майкрофт, я не хочу вставать так рано! — возразил я с набитым ртом.

— Да ради бога! — рассмеялся он. — Обычно я ухожу в десять, а в одиннадцать приходит уборщица. Я прикидываю на будущее. Сдвинуть ее визиты на пару часов или просто велеть ей сюда не соваться, если дверь закрыта?

— На один час, — ответил я, прикинув.

— Хорошо. Я предупрежу ее, что, когда тут появятся непонятные ей приборы, их трогать не надо. Должен сказать, у тебя наверняка возникнет желание чем-нибудь ее удивить. Расскажешь, если тебе это удастся. Мне за два года не удалось ни разу, хотя я старался специально.

Расправляясь с первым яйцом, я окинул взглядом комнату.

— Обещаю ничего не спалить. Наверное, ты выбрал не тот глагол — не удивить, а возмутить. Это будет вернее.

Майкрофт напряг и расслабил плечи, будто у него затекла спина.

— Миссис Зисманд абсолютно невозмутима. Я так отчаялся, что однажды принес и положил на стол в кухне дохлого ворона. Не спрашивай, чего мне стоило взять его в руки. Но она не выказала по этому поводу вообще никаких эмоций, ты представляешь?

— Сочувствую ее мужу, — хмыкнул я. — Евреи обычно довольно эмоциональны. А он живет с мебелью.

— Лучше мне посочувствуй. — И брат передразнил уборщицу: — «Птица немного несвежая. Ощипать, сэр?»

Я закашлялся, подавившись тостом, и схватил чашку.

— Черт возьми, Майкрофт! — пробормотал я, сделав глоток.

— Хоть тебя я удивил.

— Ты меня шокировал, — уточнил я.

— Ну, у тебя в ящике стола после твоего отъезда в школу няня нашла же мумию крысы… Чем я хуже, в конце концов? Ты закончил есть? Давай я заберу.

Майкрофт взял поднос и вышел из комнаты.

У него и раньше случались такие неуклюжие попытки шутить — результат всегда оказывался совершенно противоположным. Сталкиваясь с этой его неловкостью в детстве, я иногда испытывал приступы жалости, но не знал, как это выразить, — обычно дети в таких случаях стараются приласкаться к старшим. У меня не всегда получалось, поэтому я уходил куда-нибудь, сидел, переживал, чувствуя вину, что не могу никак помочь брату. Считая его совершенством и сталкиваясь с чем-то, противоречащим этой аксиоме, я делал вывод, что у Майкрофта какие-то неприятности или ему плохо.

Ему тридцать, он молод, привлекателен, гениален, карьера набирает обороты, — какого черта он до сих пор один?

Майкрофт вернулся с пледом, набросил его поверх одеяла, поискал глазами кресло, но этой комнате его не было.

— Спина к концу дня не держит, — пожаловался он. — Подвинься немного — я прислонюсь. Ты же еще не засыпаешь?

— Ложись совсем, — я подвинулся.

— Я так усну, — пожаловался он, привалившись к спинке кровати. — Я вчера дома не ночевал, работы было много.

— Вот и отдыхай. К тому же я тебе прибавлю хлопот.

— Это приятные хлопоты. Но учти, ты задолжал мне четыре письма! — улыбнулся брат. — Тебе придется их написать для восстановления справедливого счета. Напишешь?

— Но ведь я же здесь — мы можем в любой момент поговорить. Нет-нет, я напишу, если ты хочешь… — Я обвел пальцем выстеганный квадрат на воротнике его халата. — Только не работай сегодня ночью, ладно? Выспись.

— Не буду. Мне и вставать-то уже не хочется, честно говоря. Но я всегда просыпаюсь в восемь — жалко будить тебя так рано.

— А ведь придется встать — ты еще не переоделся ко сну, — посетовал я.

— Прогоняешь?

Я приподнялся на локте и посмотрел на него.

— И как только язык повернулся. Забирайся под одеяло, но потом не жалуйся, что спал в штанах.

— Это я уже засыпаю, и мой язык шутит неуклюже, не обращай внимания. Мне лень забираться под одеяло, честно. Ты же знаешь, я не люблю делать лишних движений… Тебе удобно?

Лишние движения всегда доставались мне, как и темперамент.

Я встал, вытащил край одеяла из-под ног Майкрофта, расправил его, чтобы хватило обоим, и лег обратно.

— Вот теперь удобно.